Книга Возлюбленный враг ("Тени Алых парусов"), страница 37 – Регина Грез

Мы не разрушим не один их музей, не разбомбим Дрезденскую галерею, не украдем ни один редкий экспонат… кажется… наверно, я слишком идеализирую красноармейских командиров - ничто человеческое им было, конечно, не чуждо, я слышала про генеральские поезда с трофеями на родину. И еще немецкую фабрику фарфора хотели перевести в СССР, но оставили по личному приказу Сталина после того, как нам слепили несколько сотен сервизов из редкой глины.

Возможно, мы имели право забирать их добро после всего, что немцы сделали с Ясной поляной Льва Толстого и другими музеями. Янтарную комнату ведь так и не нашли.

Еще Киплинг писал эпиграфом в знаменитой своей Книге Джунглей: «Четверо было на свете и есть - ненасытных от века: пасть шакала, коршуна зоб, лапа мартышки и глаз человека». Интересно, Франц читал истории Маугли, надо бы с ним об этом поговорить, рассказать про диснеевский мультфильм, там такие забавные песенки Балу распевал: «Чтоб в жизни жить как в крепости, умерь свои потребности...» прямо какое-то движение хиппи… или буддизм… или русские старцы. Так много общего у людей разных времен и стран.

В основе спокойной, мудрой жизни философы и пророки всегда видели скромность и непривязанность к вещам, но кто и когда добровольно отказывался от роскоши, к которой стоит лишь протянуть руки? Принц Гаутама? Он - почти легенда, недосягаемый идеал, овеянный тайнами, ему сейчас хорошо в нирване… А мы-то здесь и нам многое хочется, особенно с голодухи.

Гитлер вот тоже хотел - мечтал... так ведь не только же для себя лично, всем истинным арийцам готовил "тучные пастбища". Слюнями брызгал с трибун, вскидывая руку: "Дранг нахт Остен!" Оставалось лишь прогнать "славянское быдло", вот только советские дикари почему-то не захотели уходить, исчезать, вставать на колени.

Да, Отто может теперь спать спокойно, даже в пределах своих небольших границ в двадцать первом веке его страна будет жить и процветать, а некоторые русские девушки почтут за великое счастье выйти замуж за состоятельного бюргера, познакомившись с немцем по Интернету, переехать скорее в Германию, забыть "немытую, хамскую" Россию.

— Знаешь, Франц, давай-ка нарисуем перья на бумаге, раскрасим их в разные цвета и вырежем, сделаем потом по краям надрезы и получится бахромка, как у настоящих перьев, и ты станешь Истинным вождем! Только надо придумать тебе имя — настоящее, индейское прозвище… Соколиный глаз, например, или … я покатилась со смеху - Шустрый Бурундук, а, может, Суровый Мангуст?

Мальчик задумался так серьезно, словно решался вопрос о выборе имени для его новорожденного братца:

— Я буду - Молодой Олень! Все олени быстроноги, пусть это имя тоже поможет мне окрепнуть… когда-нибудь.

Я не выдержала и расцеловала мальчика, крепко прижала к себе, и тут двери в комнату распахнулись и к нам зашел Вальтер, я едва успела выпустить Франца из объятий. Вид у меня, наверно, был как у нашкодившей кошки, я уже поняла, что генерал не одобряет проявления нежности к подрастающему сыну, видимо, желая воспитать его столь же «суровым воином, не знающим слов любви», как и он сам.

Вальтер, как обычно, некоторое время изучающе нас разглядывал, а потом поставил в известность, что сегодня вечером в гостиной будет что-то вроде светского приема и Францу надлежит там присутствовать, чтобы… ну, как я поняла, он хоть немного побывал во взрослом приличном обществе.