Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 27 – Ласковый Звездочет

Я эту разницу в два миллиметра запомнил на всю жизнь, потому что повторить её не смог ни в тот день, ни через сто попыток.

Уходя, я оглянулся. Старик сидел на пороге в одиночестве, и никто к нему не подходил, и в его дворе стояла одна питта. Одна.

Единственный на острове человек, который умеет делать лезвия. Живёт беднее всех.

Я эту заметку тоже подшил.

Дома тут кладут из плоских серых плиток на глину, без раствора, и стены выходят в две ладони с лишним. Крыши плоские: балки, поверх тростник, поверх утоптанная земля, и на них сушится рыба и лежат тыквы. Улиц две, они опоясывают склон и в одном месте расширяются в общий двор.

В один дом я заглянул — дверь была открыта, хозяйки не было.

Внутри темно, низко и тесно: одна комната, метра четыре на три, пол земляной, присыпанный чем-то белым. В дальнем углу очаг, круг из камней, зола, над ним чёрный от копоти потолок. Трубы нет. Совсем. Только квадратная дыра в крыше в стороне от очага, и, судя по балкам, дым уходит в неё далеко не весь. Стены в саже на две трети высоты, вытертые плечами до блеска у самой двери.

Я представил, каково там зимой при закрытом проёме, и мне стало нехорошо.

А прочее было сделано неожиданно толково: две парные ниши в стене вместо полок, каменная скамья у входа, вытертая до седины.

И порог.

Порог был мраморный. Белый, серьёзный кусок мрамора, обтёсанный ровно и уложенный в земляной пол. В доме, где нет ни трубы, ни окна, ни куска металла, — мраморный порог. И рядом, в косяке, мраморная же чашечка с круглой лункой: в неё входит пятка двери и вращается.

Сажа на стенах, дыра в крыше, глиняный пол — и мрамор там, где ходят и где смотрят.

Люди везде одинаковые. Плевать на трубу. Порог должен быть хороший.

Дома делятся на верхние и нижние, и делятся резко.

Верхние — ближе к источнику, крупнее, с двумя уровнями, у некоторых наружная каменная лестница. Крыши крыты плотно. Во дворах — вкопанные питты, много, я насчитал у одного дома девять.

Нижние — у самого обвода. Меньше, ниже, крыши латаные. Питт по одной-две, и стоят они не в земле, а на камнях, что означает, что они не полные.

Между верхом и низом — улица, и это не просто улица. Это граница. За полдня я не увидел ни одного человека из нижнего ряда, который поднялся бы наверх без дела.

У дома Спирали, наверху, есть пристройка без окон. Я прошёл мимо неё два раза, и оба раза дверь была приоткрыта.

Одиннадцать больших сосудов и штук пять поменьше. Общего склада на острове нет — зерно у каждого своё, дома, в питтах, — а тут стоит склад.

И там же, у входа, корзина с глиняными брусочками.

Брусочков было много. Очень много.

Она была за нижним рядом, снаружи обвода, в лощине, и туда сбрасывали всё: золу, кости, черепки, требуху. Мухи стояли облаком.

Лощина уходила вниз и в сторону. В сторону от источника.

Ниже по склону, в стороне, всё правильно — я поставил галочку и пошёл обратно.

Я поставил её зря, и стоила эта галочка дороже всего, что я на этом острове сделал. Но это выяснилось сильно позже.

Ходил я так до темноты, и к вечеру ноги у меня были сбиты в кровь, а на левой лопатке лопнул и сошёл пузырь, и рубаха — та самая тряпка, которую дала Тисса, — прилипла к мясу. Знахаркин жир к тому времени весь скатался. Меня знобило на сорокаградусной жаре, и я про себя отметил, что это температура, и что завтра будет хуже.