Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 26 – Ласковый Звездочет

Я сидел рядом и очень подробно понимал, что мне только что показали.

Речь шла не про систему выдачи воды.

Мне показали, о чём здесь нельзя говорить вслух.

Вторую половину дня я потратил на то, чем занимался бы на моём месте любой из моих. Я гулял.

Медленно, бестолково, останавливаясь поглазеть, трогая всё подряд, — идеальный дурак-чужак, которому нечем себя занять. Меня не гнали. Дети таскались за мной первые полчаса, потом им надоело.

А я работал.

Есть такая задача, скучная и очень старая: вскрыть незнакомый населённый пункт. Не штурмовать, не заминировать — просто понять, как он живёт. Кто главный, где что лежит, куда бегут, если что.

Нас этому учили не по картинкам. Нас клали на двое суток на склон над рыбацким посёлком, давали бинокль, блокнот и напарника, и через двое суток спрашивали.

Я лежал так с Ерёминым в тринадцатом году, если не путаю, на учениях под Печенгой. Двое суток в мокром мху, комары, тридцать метров до тропы. Мы тогда сдали лучшую схему на курсе и оба страшно собой гордились, а посредник посмотрел и сказал: «Дома нарисовали хорошо. А где у них помойка?»

Мы не знали.

С тех пор я всегда ищу помойку. Дома врут, а помойка не врёт никогда: в неё складывают то, что есть на самом деле, и складывают не напоказ.

К вечеру я знал про Саринт больше, чем хотел.

Первым, на кого я наткнулся, был Мастер.

Я наткнулся на него у крайнего дома верхнего ряда, случайно, и потом полчаса не мог уйти.

Старик сидел на пороге, спиной к солнцу, и работал.

Между колен он держал ком, обмотанный кожей, — я не сразу понял, что это камень. Чёрный, размером с кулак, с плоской верхушкой. В правой руке у него была палка с костяным наконечником, упёртая в грудь через кожаную нашлёпку.

Он поставил наконечник на кромку камня. Замер. Навалился грудью.

Щёлк.

И с камня сошла пластина.

Ровно такая, какую я вчера поднял на берегу. Длиной с палец, тонкая, с продольными гранями, острая до бритвы.

Он отложил её, повернул камень на ноготь, поставил наконечник, замер, навалился. Щёлк. Вторая.

Я простоял над ним, пока солнце не сдвинулось на ладонь, и мне не было скучно ни секунды.

Понимаете, я вырос среди инструмента. Я умею работать руками и я знаю, как выглядит человек, который умеет. И вот это было оно — та самая экономность, когда нет ни одного лишнего движения, и ты не можешь разложить работу на этапы, потому что она идёт слитно.

Он снимал по пластине секунд за десять. Все одинаковые. Все годные.

Я присел на корточки в двух шагах.

Он на меня не посмотрел. Работал.

Через какое-то время он взял одну пластину, повертел, чем-то остался недоволен и бросил в кучку слева. Я потянулся, взял её и стал рассматривать.

Он покосился.

Я показал ему пластину, потом провёл пальцем вдоль граней и постучал себя по лбу: как?

Старик посмотрел на меня, потом на камень у себя между колен, и хмыкнул.

Взял ещё одну палку с наконечником, короче своей, и протянул мне. Потом подвинул ко мне мелкий камешек-заготовку. Показал: давай.

Я взял. Упёр. Навалился.

Камешек раскололся пополам с мерзким хрустом.

Старик засмеялся. Он смеялся долго, беззвучно, трясясь всем телом, и в конце вытер глаз.

Потом взял у меня палку, поставил наконечник на нужное место — сдвинув его миллиметра на два, не больше, — и снял пластину.