Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 25 – Ласковый Звездочет

Это заняло час и было, наверное, самым толковым брифингом, который я получал за всю службу.

Она разровняла ладонью пыль. Взяла палочку.

Нарисовала кривую линию сверху вниз — склон. Наверху, у самого края, — щель, и от щели черточками вниз побежала вода.

Ткнула палочкой в щель и сказала:

— Ама́сса.

Я кивнул, довольный: понял, дай.

Она посмотрела на меня внимательно. Потом встала, отошла на два шага, показала рукой в сторону, где за домами лежало море, и сказала совсем другое слово. Короткое, с двумя «л».

Вернулась. Ткнула в щель на рисунке.

— Амасса.

Показала на море. Другое слово. Опять в щель.

— Амасса.

И взяла с земли черепок, зачерпнула из ближайшего кувшина, поднесла к моим губам и, пока я пил, сказала — тихо, специально для меня:

— Амасса.

У меня в голове щёлкнуло и перестроилось.

Не «дай».

Вода. Причём не всякая вода — море вон оно, море называется иначе. Именно эта. Из щели.

Я сидел с черепком в руках и переваривал, и мне стало нехорошо от простой арифметики.

Вчера я слушал, как двадцать человек по очереди подходят к сосудам и произносят это слово. Каждый. Всегда одно и то же. И я решил, что это «дай», — и был неправ по букве и абсолютно прав по сути.

Потому что если у людей слово «вода» произносится в основном тогда, когда её просят, — значит, её просят.

Значит, её не берут.

Значит, её кто-то даёт.

Дальше она рисовала.

Положила у щели крупный плоский камень. Показала на верхние дома. Потом провела пальцем спираль в воздухе — и я узнал знак с камешка на шее у Спирали.

Значит, крупный камень — это он и его род.

Вокруг разложила камешки поменьше. Штук двадцать, кучками. Дома.

И повела палочкой линию от щели к камешкам.

Линия шла через крупный камень.

Она провела её несколько раз, обводя, чтобы дошло. От воды — в большой камень. Из большого камня — во все остальные. Больше ниоткуда.

Потом достала из-за пазухи глиняный брусочек, точно такой же, как вчера швыряли в корзину, и положила рядом с одним из мелких камешков.

Ткнула в брусочек. Ткнула в камешек. Развела руками: должен.

И начала показывать, чем платят: изобразила, как толчёт зерно — тяжело, размашисто, показывая, что долго; показала пальцами рога у висков и потянула на себя; изобразила, как несёт что-то тяжёлое на плече и ставит.

Работа. Коза. Зерно.

Я кивал. Всё это я видел вчера и всё это понимал: монополия на ресурс, натуральный долг, отработка. Называется по-разному от Мурманска до экватора, а устроено одинаково.

Потом она замолчала.

Замолчала надолго, секунд на десять, и это молчание мне не понравилось.

Потом она взяла самый маленький камешек из кучки.

Поставила его рядом с брусочком. И накрыла ладонью.

Я не понял.

Я показал жестом: что? Что это?

Она убрала ладонь. Камешек лежал отдельно от своей кучки, в стороне от всех.

Она посмотрела на него, потом на меня — и не стала объяснять. Я видел, что она подбирает, как показать, и не может, и что дело не в жесте.

А потом она посмотрела мимо меня.

По двору кто-то шёл.

Она смахнула рисунок ладонью — быстро, одним движением, ровняя пыль, — подтянула к себе ступку и начала толочь зерно, и лицо у неё стало пустое и скучное.

Мимо прошёл Черпак. Он посмотрел на нас, на разровненную пыль, на меня. Ничего не сказал и пошёл дальше.

Тисса толкла зерно ещё минут пять после того, как он скрылся.