Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 231 – Ласковый Звездочет

Я лежал в чужом доме, наполовину мёртвый, и мне дали лишний черпак воды, и это записали на глину, и брусочек пролежал в корзине долго, очень долго.

Записал его, между прочим, Акар. Своей рукой, в тот же вечер, когда велел меня развязать.

Я эту бирку не разбил. Я её сунул за пояс и потом два года таскал с собой, и она у меня и сейчас лежит — рядом с тридцатью сантиметрами титанового лезвия с чистым косым изломом у самой рукояти.

Обломок я нашёл на седьмой день, разбирая ту крышу.

Заточить его было нечем: точить титан обсидианом нельзя, а другого у меня не было. Приладить к рукояти — тоже нечем: ни клея, ни заклёпок, ни человека, который умеет.

Так они и лежат вдвоём: кусок ножа, которого в этом мире быть не может, и кусок глины, на котором записан один черпак воды.

Который из них тяжелее, я до сих пор не решил.

Малую корзину сожгли отдельно.

Десять брусочков. Шесть с человечками, включая тот, где были три косые насечки дома Асси. Их не давили.

Их бросили в огонь — глина в огне не горит, она обжигается и становится крепче, и, я думаю, они там и лежат, обожжённые, в золе под тем камнем.

Но это уже было неважно.

Вирро на суде не судили.

Про него вообще не говорили.

Он вернулся с нами на варде, сошёл на галечник, поднялся в посёлок и пошёл в свой дом — тот сгорел, — и потом поселился у племянника.

Он ходил на работы. Он таскал камни, чинил крыши, сидел на кругу старших.

С ним просто перестали разговаривать.

Не демонстративно. Никто ему ничего не сказал и никто его не выгонял.

Просто когда он подходил, разговор становился короче. Когда он что-то предлагал, соглашались и делали иначе. Когда он садился, рядом оказывалось свободно.

Я один раз попробовал с ним заговорить.

Он ответил вежливо и коротко и ушёл, и я понял, что делаю ему хуже.

Он взял на себя единственную работу, которую никто не хотел: ходил за пленными, пока их не отдали.

Носил им воду. Ту самую, разведённую.

Тридцать пять человек, которых он двое суток кормил, — единственные, кто с ним в те дни разговаривал.

Пленного из цистерны привели на шестой день.

Я про него забыл.

Я честно про него забыл — на четверо суток, с той минуты, как оставил ему воду и велел вынуть лестницу.

Мне напомнил один из тех двух стариков, которых я к нему приставлял и которых потом снял на посты.

Он подошёл ко мне на шестой день и сказал:

— Там человек.

Он просидел в яме шесть суток.

Воды я оставил на четыре.

Мы его вытащили в тот же час, и я слез вниз сам, потому что не мог послать кого-то другого.

Он был жив.

Он лежал на дне, и он не встал, и глаза у него были мутные, и губы разошлись коркой, и я это уже видел — на семнадцатилетнем парне в лодке, приплывшей в бухту без гребцов, в мой третий день на этом острове.

Он дотянул на двух сутках без воды.

Я дал ему пить сам, по глотку, и он на четвёртом схватил меня за руку и держал, пока я не дал пятый.

Он не сказал мне ни слова упрёка.

Он вообще ничего не сказал в тот день.

А на следующий, когда его вынесли на солнце и он смог сидеть, он посмотрел на меня и спросил — сипло, коротко:

— Кончилось?

Я кивнул. Он спросил:

— Кто?

Я сказал.

Он выслушал про варду, про горб, про заплату и про то, что предводитель утонул. И засмеялся.

Так же, как смеялся в первый день на пороге загона: тихо, коротко, без всякого веселья.