Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 230 – Ласковый Звездочет

Вышло следующее.

Источник ничей. Это записали первым, и это было единственное, что приняли без спора, потому что после того как двести человек своими глазами увидели камень, спорить стало не о чем.

Хранители — сменные. По одному от каждого дома, меняются каждый месяц по кругу. Не выбирают: очередь. Выбирать нельзя, выбранного можно купить.

Выдача отмечается при всех. Не в корзину, которую уносят в дом. На плоском камне у чаши, на виду, и в конце дня любой может прийти и посчитать.

Долг за воду отменяется. Весь. Полностью. С этого дня вода в долг не даётся и в долг не пишется, а даётся по счёту на дом, и если дому не хватило — это разбирает круг старших, а не хранитель.

А вот дальше вышло то, чего я не ожидал и с чем не знаю, как быть.

Долги за зерно оставили.

Настоял на этом Акар.

Он к тому дню уже приходил в себя, лежал в чужом доме — своего у него не было, он сгорел, — и говорить мог минут по десять.

Его принесли во двор на шкуре.

Он сказал три фразы, и на этом кончился.

Первая. Зерна нет.

Вторая. До весны семь месяцев.

Третья. Кто отдал соседу мешок, должен получить обратно, иначе весной никто никому ничего не даст.

И в этот раз он оказался прав, и это, если хотите знать, и есть самое неприятное в этой истории.

Мы отменили долг за воду и оставили долг за зерно — то есть сломали то, на чём стояла власть его рода, и сохранили то, на чём стоит всякий обмен между людьми, у которых нет ничего, кроме памяти о том, кто кому что дал.

Половина посёлка сочла это его победой.

Я так и не решил, была ли это его победа.

Бирки давили на восьмой день.

Все, что нашли: триста двадцать одну из большой корзины, четырнадцать из ниши дома Асси, ещё сколько-то по домам.

Их вынесли во двор и высыпали на плоский камень.

Читала Тисса. Не я.

Я к тому дню знал четыреста пятьдесят слов и умел сказать «понемногу и часто», но значки на боках бирок я так и не выучил.

Не потому, что не мог. Потому что не сел и не выучил.

Больше двух месяцев я разбирал эту систему по частям, считал приход и расход, вычислял, что долг непогашаем по устройству, — и ни разу не удосужился запомнить, что крестик значит вода, а три чёрточки — зерно, хотя мне это объясняли дважды.

Мне это было не нужно для дела.

Она сидела на камне и разбирала.

Триста с лишним брусочков, по одному, вслух: чей дом, за что. Это заняло полдня.

Крестики — в одну кучу.

Чёрточки и всё остальное — в другую.

Кучу с крестиками мы раздавили.

Это делали не разом и не торжественно.

Просто люди подходили по одному, брали свою бирку — свою, за свою воду, за свой долг, — клали на камень и били другим камнем.

Двести человек, полдня, по одному.

Кто-то плакал. Кто-то бил зло. Мальчишка лет двенадцати попросил, чтобы ему дали разбить отцовскую, и ему дали.

Пирри разбила восемь. Я не знаю чьих.

Мою я разбил сам.

Их было четыре к тому дню.

Одна за воду, лечение, еду и нож в первый день. Одна за четыре обломка жердей с террас. Одна за то, что я жил в доме, который сам должен.

И четвёртая, про которую я не знал.

Я протянул её Тиссе последней.

Она посмотрела на бок, потом на меня, и первый раз за весь тот день засмеялась — коротко, одним выдохом.

Потом прочла вслух.

Один черпак сверх нормы. Дом Асси. Второй день.

Второй мой день на этом острове.