Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 229 – Ласковый Звездочет

Я поднялся к развилке сам.

Это оказалось просто до обидного: камень входил в щель, как ключ, притёртый по месту полтораста лет назад, и я его поставил с третьего раза, и он сел.

Вода качнулась и пошла вправо.

Пошла не сразу в чашу: сначала в пустоту, которую мы за шесть дней выпили досуха, и её надо было наполнить.

Из щели закапало на вторые сутки после этого — то есть на шестые с той ночи, когда мы её отвели.

Шесть суток. Как он и сказал: трое на полость, а в сухой год больше, и год был сухой.

А потом я сделал то, что считаю главным своим поступком на Саринте, и сделал я это на следующее же утро.

Я собрал двор и показал им камень.

Всем.

Ста восьмидесяти человекам, включая женщин, включая подростков, включая тех, кто в жизни не поднимался выше площадки с чашей.

Я привёл наверх пятьдесят человек за раз, потом ещё пятьдесят, потом остальных.

Я показал развилку. Я показал боковую щель. Я показал камень и объяснил, что бывает, если его вынуть, и сколько потом ждать.

Я заставил четверых вынуть его и поставить обратно своими руками, чтобы они это почувствовали пальцами.

Мне возражали.

Возражали громко и возражал не только верхний ряд.

Довод был очевидный и очень сильный: теперь любой дурак может вынуть камень и убить остров.

Довод был верный. Он и сейчас верный.

Я ответил как умел, и ответ вышел кривым, и я повторю его тут человеческими словами, потому что там говорил на четырёхстах пятидесяти.

Я сказал: тайна, которую знают все, — это уже не тайна. Это правило.

Правило можно нарушить, и за это будет наказание, и все будут знать, за что.

Мне из двора крикнули то, что я и ждал: а если нарушит тот, кого не поймают?

Я сказал: тогда мы шесть суток пьём морскую и знаем, что это сделал человек, а не боги.

За шесть суток, сказал я, вы найдёте кто.

Мне на это ответили смехом, и смех был нехороший.

Я не уверен, что они это поняли.

Я знаю, что за следующие двадцать лет камень никто не вынул.

Порядок воды переделали на седьмой день, и переделывали его два дня, и это было самое скучное и самое важное из всего, что случилось на Саринте в ту осень.

Ни драки, ни речей, ни торжества.

Восемь человек сидели во дворе и спорили про черпаки.

Спорили они два дня, и на второй день дошли до вопроса, чем мерить.

Черпак у каждого дома свой, и все они разные, и это выяснилось на второй час, когда два уважаемых старика, до этого мирно сидевшие рядом, поставили свои черпаки один в другой и обнаружили, что один входит в другой целиком и ещё остаётся место.

Дальше полдня ушло на то, чтобы найти черпак, который признают все.

Победил, между прочим, не самый большой и не самый красивый. Победил тот, который сорок лет висел при чаше и которым черпали при отце Акара, — то есть решили не по справедливости, а по привычке.

Я сидел в стороне, слушал и молчал.

Это, вообще, знакомая вещь всякому, кто хоть раз участвовал в собрании собственников.

Час обсуждают крышу, за которую надо платить триста тысяч, и принимают за десять минут.

Потом два часа обсуждают, где поставить лавочку.

И лавочка — это не глупость. Крыша касается всех одинаково, а лавочка — по-разному, и человек торгуется всерьёз ровно там, где видит свою долю.

Черпак был лавочкой.

Только тут от лавочки зависело, доживёт ли дом до весны.