Книга Вернуть отправителю, страница 49 – Виктор Венцель

Клеменс задрожал, сам не в состоянии понять от холода или от нервного напряжения. Он рывком поднялся на ноги, шагнул к следующему стеллажу, опрокинул новую коробку. Та оказалась прочнее предыдущей, и чтобы ее разорвать пришлось приложить немалую силу. Внутри, как и ожидалось, плотно, аккуратно и бережно были уложены ряды одинаковых белоснежных конвертов. Клеменс посветил на первое из них. «Вальтер Франк, — прочитал Клеменс одними губами — Какое знакомое имя… Кто этот человек? Он был со мной на базе? Здесь? Или я знаю его еще по Глекнеру? Черт… никак не вспомнить»

Он не решался рвать конверты, да и не в состоянии был бы понять написанное в письмах, даже если бы решил их открыть. Мысли в голове все больше напоминали разоренный улей — идеи и отголоски воспоминаний непрерывно кружили в его голове, пробираясь все глубже, в подкорку, прямо к центру. Еще немного и от них просто-напросто лопнет голова. Клеменс закричал дико, громко, истерично. Так резко и звучно, что даже испугался сам. Он отшатнулся от коробки Франка, словно от чумной ямы, рывком поднялся на ноги и отправился к следующему стеллажу, опрокидывая ящики и разрывая коробки.

Имя «Клеменс Тиштель» он нашел в коробках на дальнем стеллаже, когда надежды на это почти не оставалось. Больше нескольких часов он проблуждал в этой звенящей темноте, хотя стрелки на фосфоресцирующем циферблате так и не сдвинулись с места, а потом, и вовсе, медленно поползли назад.

За это время, кажется, он успел обойти порядка пары десятков полок и обнаружить не меньше десятка знакомых имен. Каждый отдельный стеллаж был выделен под конкретную фамилию, выложен в хронологическом порядке и содержал не меньше сотен различных коробок, покрытых рядами одинаковых и разноцветных штампов. Клеменс зажал ручку фонарика зубами, почти не чувствуя, как холодный металл леденит губы, вцепился в ближайший картонный ящик, озаглавленный собственным именем и стащил его с полки на пол. Коробка оказалась прочно заклеена скотчем — аккуратно, надежно, в несколько слоев, так что сорвать крышку голыми руками оказалось не так-то просто. Наконец он вспомнил о связке ключей от базы в кармане, и вскрыл упаковку ими, орудуя, будто тупым ножом.

Письма. Бесконечные связки писем, перемотанные веревками, выложенные с любовью и старанием друг на друга так бережно, что ни один уголок не был загнут или измят. Клеменс прикинул на глаз примерную толщину стопки — не меньше полусотни только здесь. Сколько же бумаги влезет в этот проклятый ящик? Клеменс вцепился зубами в край бечевки, распутывая плотный узел. Когда с веревкой было покончено, он осторожно вытянул из стопки первое письмо, разложив остальные неровным полукругом, чтобы видеть все и сразу. Луч фонарика бесновался в его руках, вычерчивая кривые линии на черной кафельной плитке пола. Почерк, без сомнения, принадлежал ему самому. Как и роспись отправителя. Да и имя, и адрес получателя были верными — Виктория Тиштель, Нойхаузер 126. Только вот, писал ли он их на самом деле? Или, быть может, это только игра его больного воображения, как Юлиус, там, позади, в холодном бункере?

Клеменс отстранился, встал с колен, привалился спиной к металлическому уголку стеллажа. Сердце его грозило вот-вот вырваться из груди, когда он замерзшими пальцами попытался вскрыть письмо, чья бумага оказалась слишком уж надежной и прочной. Неумолимый штамп «Вернуть отправителю» резал глаза. Руки не слушались его, и тогда Клеменс, зажав уголок зубами, поспешно рванул в сторону. Это оказалось намного проще.