Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 175 – Мэн Сиши

Говорил не кто иной, как Ли Цинъюй. Сам он, казалось, даже скучал: голос – спокоен, тон – равнодушен, на лице – ни тени ярости и злобы. Но как раз это видимое безразличие заставило Дуань Вэньяна насторожиться. Он бросил на Ли Цинъюя пристальный взгляд и заметил:

— Должно быть, вы господин Ли, один из парных нефритов, притом лучший из них. Нет… Боюсь, шисюн и мизинца вашего не стоит. Как же несправедливо, что его, бесталанного, равняют с таким дарованием, как вы!

Судя по всему, тюрок пытался вывести Ли Цинъюя из терпения, но тот не обратил на его издевки ни малейшего внимания. Обнажив меч, он встал на изготовку: кончик клинка смотрит в землю, запястье наполовину развернуто, все тело расслаблено. Казалось, Ли Цинъюй по-прежнему не собирается драться с противником всерьез.

Видя его решимость, Дуань Вэньян помрачнел. В руке тюрка неведомым образом возник обыкновенного вида кнут – черный, тонкий и длинный. Из чьей кожи он сделан, так сразу и не скажешь, однако она маслянисто поблескивала на свету и как будто не представляла собой ничего особенного. По крайней мере, Пулюжу Цзянь так ничего и не углядел, хотя всматривался в оружие незваного гостя со всем тщанием. Не выдержав, он обратился к Шэнь Цяо:

— Брат Шэнь, погляди-ка на кнут. Нет ли в нем чего-нибудь особенного?

Тот покачал головой и напомнил:

— В подробностях мне не разглядеть. Каков он из себя?

Пулюжу Цзянь старательно описал оружие. Шэнь Цяо, выслушав его, крепко задумался.

— Если не ошибаюсь, он сделан из кожи крокодила Южного моря, вымоченной в секретных снадобьях народа мяо. Изготовленный таким способом кнут чрезвычайно гибок и прочен. Даже острейшее лезвие едва ли рассечет его.

— Ах вот как… – протянул Пулюжу Цзянь. – Бесспорно, оружие достойное. Похоже, молодой господин Ли встретил в лице тюрка равного противника!

Не только он предвкушал этот поединок, но и все остальные гости. Шутка ли! Сойдутся два могучих соперника! Несомненно, им есть что показать, и другие сумеют насладиться невообразимым зрелищем.

Едва Пулюжу Цзянь договорил, как Ли Цинъюй сорвался со своего места. И хотя с Су Цяо они были братьями по учению, но юноша действовал совершенно иначе.

Су Цяо, как видно, всегда ставил на свою стремительность: его движения были резкими и напористыми – такими, чтобы не дать противнику опомниться. А ежели он высвобождал свою морозную ци, та накатывала на врага сияющими волнами, строя вокруг него невидимые заслоны. Как говорится, силки на небе и сети на земле. Противник же, видя, что отступать некуда, падал духом, что позволяло Су Цяо с легкостью подавить всякое сопротивление. Иными словами, если соперник слаб, такая манера вести бой придется как нельзя кстати. В то же время она оказалась совершенно бесполезна против Дуань Вэньяна, что плотно окутывал себя ци, тем самым уподобляясь неприступной крепости с медными стенами да железными валами. С такой защитой ему был не страшен ни сияющий меч Су Цяо, ни волны его морозной ци. Выждав подходящий момент, тюрок нанес юноше сокрушительный удар и разом закончил поединок.

Но Ли Цинъюй ни в чем не походил на собрата по учению. Он как будто никуда не спешил, а то и, на взгляд собравшихся гостей, чрезмерно медлил. Его плавные текучие движения напоминали трепет лепестков, собранных в бутон, что не спешат раскрыться, согретые солнцем. Другим ошибочно казалось, что Ли Цинъюй всего-то сжимает рукоять опущенного меча. Зевак смущало, что лезвие зачем-то направлено не на врага, а повернуто наискось, к земле.