Книга Мизанабим, страница 95 – Дарья Райнер

Туда, где свет.

Сначала горячо, а потом холодно. То ли снег, то ли пепел и… небо? Такое высокое, что можно утонуть и захлебнуться. Она скучала.

Умбра снова заходится кашлем и обмякает на руках у Луаса.

«Доктор? – она беззвучно открывает рот. – Там… пожар».

— Знаю, Умбра. Ты… не подумай, что это всё, – его губы шевелятся, – пока нет.

Она впервые видит его лицо. Без маски. Совсем человеческое, с резкими крупными чертами, прямым носом и тяжёлой челюстью. На скулах подрагивают тени. Под глазами – синюшные круги. В волосах, давно не стриженных и примятых со сна, пляшут отблески пламени.

Ничейный дом горит. По-прежнему молча и безразлично.

Они сидят, привалившись спинами к стене амбара – кажется, прямо на голой земле, – не в силах пошевелиться. Живые. Глотают на двоих один воздух.

Час перед рассветом дышит осенью. «Зима скоро». Но пока – нет.

Ещё не время для первого снега. Не пора.

Можно закрыть глаза.

Всего на минуту.

— Это и есть конец истории?

Эула вытирает щёку и проводит ладонью по волосам, смахивая брызги. Капли воды холодят кожу.

— А ваше сердце разбито?

— Пожалуй, нет. Я услышал скорее многоточие, чем точку.

Она кивает, пытаясь разглядеть на бесстрастном лице собеседника намёк на чувства.

— Многоточие – это надежда. Весь город состоит из точек. Знаете, как в детской забаве: соедини – и получишь рисунок. – Эула вздыхает. – Он мог бы стать цветущим, как Ласера, или просвещённым, как Талифа…

Раньше, до катаклизма, у Клифа могло быть всё. Но потом… Мор, война, голод – жизнь оказалась перевёрнута вверх дном. Те, кто выжили, до сих пор растеряны. Прежняя жизнь ушла, а как новую строить – поди разбери.

— Он ещё может стать собой.

Эула пожимает плечами. Она знает неприглядную сторону Клифа: мокрую и серую, пахнущую илом и звучащую одиноким колоколом Удельной башни. Плеском многочисленных каналов. Криками неугомонных, вечно голодных птиц. И голосом митресс Чиэры, что пересчитывает заработанные за день холы.

— Думаете, это просто фонтан?

Она кивает на белый каменный фрегат, задравший форштевень к небу. Зеленоватая вода стекает из верхней чаши, разливаясь внизу маленьким морем – до самых бортов.

— Работа мастера Манара?

— Она самая. Если в закатный час встать вон туда, – она указывает пальцем на центр площади, – то можно увидеть, как преломляется свет, и шар, на котором стоит корабль, становится оранжево-красным. Как жемчуг та-мери.

— Должно быть, красиво.

Его тон вежливо-заинтересованный, но в голосе прячется ирония. Эулалия знает: так звучат люди, повидавшие многое на своём веку. Таких ничем не удивить.

Или почти ничем.

— Раньше путешественники, узревшие чудо, загадывали желания и бросали в фонтан монеты. Потом перестали.

— Другие времена?

— Другой Клиф. Все деньги достаются ворам и попрошайкам.

Она дёргает плечом, замечая, как меняется настроение собеседника.

— Да. Таким, как я, – произносит тише.

— Не хотел тебя обидеть.

— Вы видели моё лицо, мон? Как думаете, меня часто обижали? – Эула горько смеётся. Подкидывает горсть чёрно-белых камешков и протягивает в кулаке.

— Вот, держите.

— Зачем?

— Обиды – как эти камни. Я могу их подать или бросить, но принимать ли?.. Выбор за вами.

Чужак улыбается. Впервые так открыто с момента их встречи. Оказывается, улыбка ему идёт, несмотря на грозный вид.