Книга Мизанабим, страница 60 – Дарья Райнер

— Когда я в Латунке-то была?

— Третьего дня!

— Значит, так.

Умбра не верит ушам. Выходит, не помог карантин: зараза гуляет по городу. Расползается, как змеиный клубок. Опоздали. Людей сжигали зря, теперь весь город превратится в Латунку…

— Ты была у лекаря?

Петля хохочет. Так же надрывно, как и кашляет.

— А ты? – она склоняет голову на бок. Проводит по щеке ногтями, срывая гнойные корки, отчего становится похожа на странное насекомое во время линьки. – У многих докторов-то за свою жизнь была? У внешников всё просто: не лечит брага или настойка из огницы – вылечит топор. А тут… На таких, как мы, не тратят пилюли. Что толку-то? Бросают на корм гиенам. У них будет мно-ого забот в ближайшие дни, – протягивает она певуче и хрипло.

Умбра не уточняет, у кого именно: врачей или жандармов. Очевидно, что и у тех и у других. Миножьей хвори без разницы: чешет всех под одну гребёнку, не разбираясь.

— А Вязга?

— Чего Вязга-то?

— Ну, он же от тебя… И остальные тоже.

— Он крепкий, – отрезает Петля. Скребёт голову. Её движения становятся рваными, суетливыми. Умбра вспоминает Каллиму, и желудок – на счастье, пустой —сводит в болезненном спазме. – Хоть и младший, а крепче меня. Оставайся, если хочешь. Верну долг одеялом. И сухарь лишний найдём.

Умбра качает головой.

— Мне в Крепость надо. Твои знают тропы? В обход мостов.

— Не-а, Змеевы сыны знают. Но тебе к ним не надо. И домой тоже.

— Почему?

— Ещё не поняла, рыбёшка? Она в тебе. – Петля улыбается сквозь боль; сукровица выступает из лопнувшего волдыря и течёт по подбородку. – Она уже в тебе.

☽ ⚓ ☾

— Есть в тебе что-то, – произнёс он задумчиво. Пока ещё чужак, без пяти минут Скат.

Невена хмыкнула.

— И что это?

Они шагали по улицам Стального квартала – не рядом, как добрые знакомые, а на расстоянии чуть большем, чем длина протянутой руки. Так спокойнее. Сохранялась иллюзия, что она… что? Вырвется или убежит? Даст отпор при случае? Вряд ли. Но иллюзии – вещь коварная, в отличие от уверенности. На них долго не проживёшь – как на одной воде без пищи.

Внешний круг спал. В редких домах горели огоньки; заводские трубы выдыхали дым с лепестками сажи.

— Пытаюсь понять. Честность или… кор саат. Говоришь как есть. Не пытаешься показать себя с лучшей стороны. Многие врут или приукрашивают: на словах разливаются морем, а на деле – сухой плевок.

— Сурово ты.

— Как есть.

— Что значит это слово?

— Кор саат? Чистое сердце. Правдивое. Легко с таким жить. Говорят, ложь надо запоминать, в себе носить, а правда – уже часть тебя.

— Та-мери говорят?

— Да.

Она вглядывалась в лицо, скрытое под тенью капюшона. Резкий профиль, хищный нос с трепещущими крыльями. Он словно принюхивался к чему-то, пытаясь вытянуть из дымного клубка нити других ароматов.

— Ты из них? Полукровка? – высказала догадку вслух.

Но нет, он покачал головой:

— Родился в Ласере, много путешествовал. Мастер обучил языку. Он знал много обычаев… и не только. Мы обошли с ним полсотни островов – Окраинных в том числе. От нуля до тридцатого меридиана.

— Он погиб?

— От болезни. Или проклятия, как сам считал.

— Извини, не стоило…

— Брось. Меня, как видишь, оно не коснулось.

— Повезло.

— Я не верю в проклятия.

Они нырнули в узкий лаз под внешней стеной. Окраины Клифа были темны и невеселы. Над головой раздалось гуканье – болотным совам тоже не спалось.