Книга Мизанабим, страница 115 – Дарья Райнер

А под поверхностью – много всего. Толща лет. Глубина боли и пережитого опыта.

Пусть Нура не знает, что стоит у каждого из братьев за плечами в их семнадцать, четырнадцать или двенадцать – как у Ёршика – лет, но догадывается, что это «что-то» страшное. Собрать их вместе могло только одно: потеря семьи, якоря, племени – и в этом смысле Нура по праву носит свой верёвочный браслет.

Под пальцами выступает свежая кровь, и она спешит прижать к ране самодельную повязку. Пришлось постараться, чтобы оторвать полосу крепкой ткани и промыть под проточной водой. Минуты утекают подобно каплям. Кажется, Нура продолжает шептать что-то едва понятное ей самой – поёт колыбельную та-мери, чтобы не остаться в гнетущей тишине.

Под рубашкой Карпа она находит талисман из потемневшего дерева на грубой нити – цветок лотоса. Нура видела куда более искусные работы: в их племени резьбой по дереву занимался Ариф, младший из детей Сатофи. Она любила сидеть рядом и наблюдать: время словно застывало, и в этом крылась особая гармония.

Оберег Карпа, по её разумению, был начисто лишён гармонии. Грубые лепестки расходились из сердцевины под разными углами, им не хватало изящества настоящей нимфеи, символа покоя и безмятежности.

Впрочем, и сам Карп не имел ничего общего с покоем. Да, она коснулась лишь поверхности, не успев нырнуть, но поняла, что за шутками и водопадом из слов скрывается нечто большее – пугающее, зудящее, приносящее боль, всё то, что обычно прячут в сундук с навесным замком, отгораживаются, забывают на время…

Но только на время.

— Хэй, Веснушка, – он разлепляет бескровные губы, делая попытку улыбнуться. – А ты мне… снилась.

— Это не сон, – говорит она мягко. – Я здесь.

— Песню пела… – Карп снова закрывает глаза. Зубы стиснуты от боли; на скулах ходят желваки. – Как маленькому.

— Эту колыбельную поют не только маленьким. Она про луну, которая светит всем одинаково, и про звёзды, что исполняют желания: бедному человеку дают лодку и крепкую сеть, чтобы он ловил рыбу; бездетным родителям – малышей, чтобы воспитывали их на радость племени, а старому слепому псу – доброе слово хозяина, потому что верность и ароха-оре ценятся выше всего остального.

— А-ро-ха, – выталкивает он по слогам.

— Да. Это значит «любовь». – Нура шевелит затёкшей ногой. Под кожей давно поселились морские ежи. – Ароха-оре означает такую любовь, когда… Тебе ничего не нужно больше. Ничего взамен. Это как ровный согревающий огонь. Такой не обожжёт. И не погаснет.

— Красиво.

Он делает попытку приподняться на локте, но рука соскальзывает.

— Нет! – Нура, испугавшись, восклицает резче, чем стоило. – Не надо так.

— Мы тут…

— Заперты, – она кивает. – Если я поняла верно, Ёршик и Горчак в соседней Каюте. Скат и Сом – с ними.

С акулами.

— Дашь мне…

— Пить?

Он опускает веки.

— Попробую.

Следующие минуты становятся мучительными для обоих. Нура с трудом находит для Карпа положение, при котором он не захлебнулся бы, и поит из ладони – как получается. Мокрые насквозь, дрожащие, они прижимаются друг к другу, когда в двери каюты щёлкает замок.

☽ ⚓ ☾

Скат стоит, прижавшись плечом к перекладине трапа, чувствуя ледяное прикосновение металла сквозь куртку. В центре управления собрались четверо: Катран, имевший в качестве аргумента бумаги, принадлежавшие Тайлу, и острый нож; забитый штурман из угрей, который ожидал встретить вовсе не акул, Сом, склонившийся вместе с беднягой над кнопками и циферблатами, и он сам – немой свидетель исхода «Мурены».