Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 109 – Екатерина Звонцова

И это было столь же бессмысленно.

Видимо, все из-за кашля Мэзеки там, в катомусё: слух явственно улавливал болезненные звуки в густой мирной тишине. Ничего, кроме треска костра, дыхания псов и людей, скрипа веток, лошадиного фырканья. Даже часовые не переговаривались, хотя в сонном сумраке зарослей по левую руку Кацуо, скашивая глаза, иногда ловил искры на кончиках их скруток. Может, кого-то подменить? Все равно ведь не засыпается.

Нет. Они знают: со сном у него все хорошо. Сразу поймут: что-то не так, разговор о «делах», порученных зверословке, и пара обманчиво простых вопросов Радумону – не просто разговор и пара вопросов. К нему самому не полезут, Радумон не понял, к чему Кацуо вел, а вот Отоки не спасет даже то, что, как и все, меченные ее знаком, через пару лет задушевного общения с животными она лишилась человеческого голоса. Отоки замкнута и упряма, но то, что замаячило на горизонте, тревожит и ее. Она не хочет быть гонцом с плохими вестями для всех мибу. Она чует, что может найти: Кацуо говорил с ней достаточно. А еще она достаточно бывала в Красном дворце, на всех тех пустых званых вечерах, куда Сати силком тащила Кацуо и… «кого-нибудь из твоих славных кан, возьми обязательно!» Чаще – только Радумона. Принцессе Рури одинаково нравились и мягкие кудри этого горе-ученика, и дар Отоки повелевать бабочками и птицами.

Принцесса Рури – слишком большие глаза, тусклая радуга на кончиках жидких волос, вечный красный попугай на остром плече.

Императрица Сати – спокойная бледность, золото на веках, властно-ласковые улыбки.

Акио…

Кацуо закрыл глаза, но тут же они распахнулись сами и уставились на пустые блеклые звезды. Нет. Это не может подтвердиться. Даже если подтвердится, стоит ли верить настолько ненадежным рассказчикам? И что тогда делать со всеми планами? Впрочем, тут полезно вспомнить заветы сэнсея, неизменно усмехавшегося и курившего, стоило произойти чему-то непредвиденному. Он-то сумел бы сконцентрироваться на хорошем – на том, как гладко, без единого корявого сучка, удалось организовать налет. Он бы сказал сам себе: «Ты сегодня отлично сражался, но, чтобы завтра сражаться еще лучше, придется выспаться». Он не дал бы даже таким новостям – а вернее, пока что подозрениям – выбить себя из колеи. Он сказал бы свое обычное, никогда и никем – ни из учеников, ни даже из других, равных тайи, – не понимаемое.

«Закрой глаза и смотри. Закрой глаза. И смотри».

Кацуо опять попытался. А через несколько секунд осознал, что смотрит на звезды. И что его знобит, хотя рядом Огоги, любимый из служебных псов. Большой старый Огоги посапывал, сильно вздымая седоватые бока и обдавая даже не теплом – жаром. Этого жара хватило бы, чтобы согреть пять человек, но сейчас, кроме Кацуо, он грел только одного.

— Что не спишь? На что пялишься?

Господин зверюга с той стороны широкой собачьей спины подал голос в своем духе: не вовремя и не тем тоном, какой хотелось слышать в этот час. Кацуо не отказал себе в удовольствии скривиться, помедлил – и только потом отозвался:

— Слава богам, наконец-то не на вас, свалившихся мне на голову.

Подмерзшая трава захрустела, в ней послышалась возмущенная возня – и, повернувшись, Кацуо убедился, что Харада приподнялся на локте. Всклоченный, но ничуть не сонный, он молча впился взглядом исподлобья. Глаза опять казались черными, ноздри подрагивали, а ссадины – на лбу, на скуле – покрыла кровавая корка. Ближе к виску наливался синяк. Кацуо чуть не скривился вновь: левая рука опять заныла.