Книга За храбрость!, страница 93 – Андрей Булычев

— Вон в тот дом зайди, – направил командующий дежурным караулом знакомый унтер. – Там сейчас полковой штаб, а при нём и канцелярия. Хозяев на время отселили, так что умещаются.

— Спасибо, Ильич, – поблагодарил Тимофей и потопал к достаточно большому по местным меркам дому.

— Младший унтер-офицер Гончаров, – доложился он, зайдя внутрь. – Второй эскадрон. От капитана Огнева к старшему писарю полка с бумагой.

— Фадей Иванович, к тебе! – крикнул сидевший на лавке драгун с галунами вахмистра на воротнике и на обшлагах рукавов.

— Сюда пусть идёт, – донеслось из-за отгороженного тканью угла. – Занавесь только не сверни мне, осторожно сдвигай.

Тимофей потянул ткань вбок, и ему открылась маленькая комнатка с походным складным столиком и накрытым грубым солдатским одеялом топчаном.

— Принёс? Давай. – Пожилой дядька с обильно посеребрёнными сединой висками взял в руки исписанный лист и углубился в чтение. – Ну, вроде бы всё складно, – важно проговорил он. – Ага, да нет, тут дата не проставлена. Как же это можно, чтобы без даты?

— Фадей Иванович, разрешите, я её сам тут поставлю? – вежливо попросил Тимофей. – Мы с Петром Сергеевичем не знали просто, от какого числа проставлять нужно.

— Да когда пишешь, тогда и ставь. Сам, что ли, самолично всё писал?

— Сам. Ну под диктовку господина подпоручика, конечно, и подпись его.

— Ну, коли сам, тогда ладно, – согласился писарь. – Одной рукой так-то положено казённые бумаги писать. Небось, помнишь, какое сегодня число? Двадцать четвёртое мая одна тысяча восемьсот седьмого года нынче. Вон чурбачок пододвинь к столу и сам на него присаживайся. Чернильница и перо перед тобой.

Тимофей присел и под внимательным взглядом главного полкового писаря вывел под размашистой подписью командира дату.

— Фадей Иванович, а куда эта бумага?

— Куда, куда, на кудыкину гору, – хмыкнул тот. – Любопытный ты больно, Гончаров. Полковой командир велел твоему эскадронному её принести, – выдержав паузу, снизошёл он до объяснения. – А тот, видать, взводному поручил. Куда уж она дальше пойдёт, нам этого пока никто не объяснял. Может, тут, в полковой канцелярии, останется, а может, и выше двинет. Это уж как их сиятельство скажут. Они сначала вроде как бранили нашего подполковника, а уже потом успокоились и до похвалы снизошли. Знакомец из делопроизводителей графа сказывал, что он на самый верх про сражение при крепости Ахалкалак доложился и наш полк там в его докладе с весьма лестной стороны упоминался. Вот так вот. А уж на какой верх, это ты сам догадайся.

— Самому им… – начал было Тимофей.

— Тихо ты! – цыкнул на него Матвеев. – Болтаешь много. Давай-ка ступай в эскадрон, у меня ещё дел своих по горло. Передай вашему писарю Никифору, чтобы он отчёт по убыли сегодня же мне принёс, иначе пусть на себя пеняет. Меня уже с утра господин аудитор спрашивал, и я его, дурака, выгораживать не собираюсь.

Тимофей, выйдя на улицу, еле успел отскочить. Мимо пронёсся десяток всадников на взмыленных конях. Осадили они их у того большого каменного дома, где проживал сам командующий граф Гудович. Во дворе забегали люди, подхватили коней, и пара человек из тех, кто прибыл, миновав караул, заскочила внутрь дома.

— Не наши, – услышал он разговор караульных, проходя мимо распахнутых ворот. – Изнурённые сильно, видать, от генерала Несветаева вестники. Там сейчас очень жарко, через два дня на третий из Гюмри с докладами прискакивают.