Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 76 – Елена Львова

Сижу в темноте, слушаю тишину, и кажется, что другого мира уже не существует. Что есть только этот мороз, эта ночь, эта женщина. А потом я вспоминаю. Суд. Среда. Москва. Люди, которые ждут.

Реальность бьет наотмашь.

Я встаю, иду в гостиную, к тому самому окну, где ловит интернет. Сажусь на подоконник, открываю ноутбук. Связь есть — две полоски, не больше, но хватает.

Почта разрывается. Влад пишет срочно, заглавными буквами, восклицательными знаками. Документы. Согласования. Суд перенесли на среду, без моего присутствия могут завернуть, и тогда все, что мы выстраивали последние дни, полетит в пропасть.

Пальцы сами открывают приложение авиакомпании. Движения автоматические, наработанные годами. Завтра утром есть билет. Послезавтра вечером — еще один. Прямые рейсы, бизнес-класс, места есть.

Я смотрю на эти строчки. 19:30. Москва, Шереметьево. Время в пути шесть часов. Шесть часов, и я буду в другом мире. Где нет этого мороза, этой тишины, этой женщины.

И внутри все сжимается. Не от страха. От другого. От осознания.

Я улечу. Она останется здесь. В этом морозе, в этой тишине, с этой своей броней, которую она так умело носит. Будет водить свой УАЗ по заснеженным дорогам, ругаться с мужиками, лечить оленей, укладывать Ваню спать. Будет делать вид, что ничего не было.

Большим пальцем провожу по экрану, листая рейсы. Можно взять утренний — прилечу раньше, разберусь быстрее. Можно вечерний — будет еще один день. Целый день, который может все изменить.

Нажимаю «купить». Все. Экран моргает, подтверждая оплату. Билет теперь в телефоне. Маленькая строчка на черном фоне, которая решает все.

Я сижу на подоконнике, смотрю на эту строчку, и в голове одна мысль: она даже не знает. Понятия не имеет, что я уже купил билет. Что через день меня здесь не будет. Что все это — насосная, миллиметр, ее пульс под моими пальцами — может остаться просто воспоминанием.

И от этой мысли становится тошно. Физически, до спазма в желудке.

Потому что я не могу уехать вот так. Не могу оставить эту недоговоренность, этот лед, это молчание. Не могу улететь в Москву и делать вид, что ничего не было, что она мне безразлична, что тот момент в насосной — просто случайность, игра гормонов, северное безумие.

Потому что было. Было, черт возьми. Я чувствовал. И она чувствовала. Я видел в ее глазах то же самое, что было во мне. А потом пришел Игорь, и она надела свою броню обратно. Но я знаю. Я видел.

Встаю, подхожу к окну. Стекло холодное, заиндевевшее по краям. Северная ночь — она не черная. Она темно-синяя, густая, как чернила, как патока, как что-то бесконечное, чему нет названия. Звезды висят низко, горят ярко, и от этого света становится почти светло. Почти.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Оно обжигает, но я не отстраняюсь. Мне нужно это — чувствовать холод. Потому что внутри слишком горячо. Потому что внутри пожар, который не потушить никаким морозом.

Пальцы рисуют на запотевшем стекле что-то бессмысленное — круг, линию, снова круг. Останавливаюсь, смотрю на этот рисунок. Глупо. Детский сад.

Байкал во дворе вздыхает во сне — я слышу через двойные стекла, через этот мороз, через все. Где-то далеко лает другая собака, ей отвечает третья. Тишина стоит такая, что слышно, как падает снег. Если прислушаться, можно различить каждый звук: шорох, шелест, легкое шипение.