Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 16 – Елена Львова

Он говорит, жестикулирует, размахивает руками. Я слушаю, не перебивая. Дышу ровно, через нос, хотя внутри все сжато в тугой, болезненный узел, который мешает дышать полной грудью. Я чувствую легкое дрожание Ваниного плеча, прижатого ко мне.

Потом медленно перевожу взгляд на воспитательницу. Мои глаза, наверное, кажутся ей очень холодными.

— Марина Ивановна. Что произошло?

Она, виновато опустив глаза, тихо, быстро объясняет: Эмиль отбирал у девочки из ясельной группы игрушку, толкал ее. Ваня попросил остановиться. Потом… встал между ними. Завязалась потасовка.

Я снова смотрю на сына. Опускаюсь так, чтобы быть с ним на одном уровне. Он смотрит на меня широко открытыми глазами, в которых отражается страх, вопрос и какая-то взрослая, серьезная усталость.

— Ваня, — говорю я тихо, только для него. — Ты защищал девочку?

Он еле заметно кивает.

В груди что-то с силой переворачивается. Острая, внезапная, почти болезненная гордость. И сразу за ней щемящая, тоскливая жалость. За этот его взрослый взгляд. За эту дурацкую царапину на щеке. За то, что ему в шесть лет уже пришлось за кого-то заступаться.

Я медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь к мужчине. Голос мой низкий, ровный, без единой дрожи. Он звучит твердо и неоспоримо, как лед под ногой.

— Мой сын защищал того, кто слабее. Извинений за это не будет. Если вашему сыну требуется осмотр врача, я готова его оплатить. Все остальные «меры» — это к заведующей. Но я бы на вашем месте, — делаю небольшую, значительную паузу, — начала с разговора с сыном. О том, как правильно вести себя с другими детьми. Сильный — это не тот, кто обижает слабого.

Мужчина открывает рот, его лицо багровеет, но он встречает мой спокойный, непробиваемый взгляд. Что-то в нем ломается. Уверенность, спесь — не знаю. Он невнятно бормочет про «разберемся», хватает своего Эмиля за руку так, что тот взвизгивает, и почти выталкивает его из комнаты.

Только когда дверь за ними закрывается, я позволяю себе выдохнуть. Воздух выходит с легким свистом. Подхожу к Ване, снова присаживаюсь на корточки перед ним. Не обнимаю сразу, даю ему пространство, время.

— Больно? — спрашиваю я, осторожно касаясь подушечкой пальца рядом с царапиной.

Он мотает головой. Потом, глядя в пол, шепчет так тихо, что я почти читаю по губам:

— Он ее толкал. Она плакала.

— Ты поступил смело, — говорю я. И добавляю, заглядывая ему в глаза, чтобы он понял всю важность: — Но драться — не самый лучший способ. Понимаешь?

Он снова кивает, уже увереннее. И только тогда я обнимаю его. Прижимаю к себе, чувствуя, как его маленькое, теплое, еще дрожащее тельце приникает ко мне, доверяется, растворяется. Боль внутри не уходит, она просто меняет форму. Теперь в ней не только материнская тревога, но и твердая, горькая, но чистая гордость. Мой сын не прошел мимо. Он встал. И за это… за это я готова выдержать любые разговоры с любыми разгневанными отцами.

Начинаем одеваться домой. Я натягиваю на сына свитер, потом теплую куртку. Достаю варежки с оленями.

— Варежки.

— Ну ма-а-ам… — тянет он, уже предчувствуя битву.

— Варежки.

— Не хочу, — упрямо бурчит Ваня, закладывая руки за спину. — Они колючие и неудобные. Пальцы гнутся плохо.

— Будут удобные, когда замерзнешь, — говорю я без улыбки, но и без раздражения. Просто констатирую факт, как прогноз погоды. — Давай руку.