Книга Вот и я, Люба!, страница 75 – Мара Евгеника

— Жить, Степа, надо настоящим. И просто быть честным и порядочным человеком. Мне это бабуля моя всегда говорила. Да, чтобы закрыть тему моей семьи, сразу поясню, мой отец Пётр, талантливый иконописец и горький пьяница. Не так давно отдал свою душу Богу в Псково-Печерском мужском монастыре. Моя мать, оставив меня маленькой моей бабушке, ушла в монахини. Сейчас служит в Ачаирском женском монастыре. Каждый выбирает свой путь. Я вот уже ровно 20 лет занимаюсь племенным свиноводством и мне это нравится.

Кхр, хыр-хыр, кхр, фух, хыр-хыр, фух, кхр постанывает в унисон со мной скрипучий старенький диван.

— Ещё, пожалуйста, ещё, Степушка! Оххх, уууххх, аааххх, так, очень хорошо! — тихо стону я в область шеи своего спасителя.

— Говори, Любушка, говори! Сделаю все, что ты хочешь, милая моя! Как хочешь? Глубже, жёстче, медленнее, нежнее? Погладить клиторок, сладкая моя? — сквозь марево страсти и поцелуи слышу вопросы, которые мне совсем не нужны. Я и без них плавлюсь, как масло на солнце.

— Степушка, мне все равно как, и так хорошо. Очень сильно хорошо. У меня даже голова кружится. Боже, так ещё! Еще хочу так…Ах-ах-ах-ах-аааххх, — с тихого стона перехожу на сдавленный крик.

Только успеваю закрыть свой рот рукой, как Степа, отодвинув мою ладонь, накрывает мои губы своими. И я кричу. Кричу ему прямо в рот.

Внизу моего живота происходит взрыв, жар которого разливается по всему телу. Чувствую его каждой клеточкой.

По моей шее, ложбинке между грудей, по позвоночнику от роста волос и до самого копчика наперегонки с гусиными пупырками бегут капельки пота.

Мои внутренние мышцы, сомкнувшись от удовольствия, крепко держат Степанов "инструмент" страсти.

— Любаша, дадите вольную парню моему или подождёте, когда малец снова колом встанет? — улыбаясь во все 32-а зуба, шутит Степан.

— Нет, ну что Вы, Степан Григорьевич, мы привыкли бережно относиться к нужным нам инструментам. Пусть уж отдыхает, а то ненароком сотрется еще, — зеркалю тон и шутку Степы.

— Не, ну это навряд ли, Любовь Петровна. С таким количеством смазочного материала инструмент едва-ли сотрется. Ойц, ты посмотри-ка, Любушка, какой парень у нас мокренький, глянцевый, аж, блестит от радости, как медный пятак, — без стеснения демонстрируя мне свой детородный орган, басовито похохатывает Степа.

— Вот вы с вашим парнем балованые, эх балованые! — тоже хихикаю.

— С чего это, милая, такие выводы. Это с вами мальчуган мой раздухарился, а то все был хоботком печального слоника, — прыскает от смеха Степан. — Ты потрогай, потрогай, что норочка животворящая делает. Почувствуй пальчиками, какой он после твоей девочки гладенький. Давай, давай, стесняшка, бери малыша в ручку свою. Ну, вот, а ты трусила, зайчишка! Любашенька, если ты так будешь пальчиками своими перебирать по нему, так парень мой захочет, чтобы на нем губочками сыграли, как на флейте. Ну только кожаной. Любит мой младший нежные и страстные поцелуи, а ещё, чтобы головушку его язычком ласкали…

Я уже и без слов Степана начала обдумывать эту мысль, ну тут раздается звонок телефона. На экране высвечивается "Свекровь". Прикладываю палец к губам, демонстрирую Степе сигнал "тишина". Отвечаю на звонок.

— Да, Анна Васильевна. Не игнорирую, просто спала уже, — шумно выдыхаю, потому что свекровь так орёт в трубку, что аж в ухе звенит. — Я Вас прекрасно слышу, можно немного потише говорить?