Книга Останься в моей памяти, страница 23 – Лия Султан

Тепло. Тихо. Аромат её духов, смешанный с запахом еды. И чувство, что ещё можно всё решить, что ничего не потеряно.

Воспоминание такое яркиое и реальное, что я забыл как дышать. В нём не было ссор и недопонимания, о которых рассказывала Айла. Хотя, судя по времени, мы уже тогда отдалялись. Может, пытались всё-таки спасти нас?

Где в этом идеальном воспоминании — трещины? Я их не видел. Может, мозг, как лукавый редактор, вырезал всё плохое, оставив только открытку, по которой теперь я тоскую?

Дверь в палату открылась, прервав мои болезненные мысли. Я повернул голову и замер.

В дверях стоит маленький мальчик в ярко-голубой футболке со Спайдерменом, джинсах и кроссовках. Его большие, тёмные глаза, точь-в-точь мои в детстве, широко распахнуты от волнения.

— Папа! — звонко кричит он и, не раздумывая, бросается к кровати.

Моё сердце от неожиданности колотится быстрее. Я сразу понимаю, что это и есть мой сын.

Он подбежал вплотную, уцепился маленькими ладонями за металлический поручень кровати и задрал голову, разглядывая меня с неподдельным, жадным интересом.

— Папа! А ты в порядке? Мама сказала, ты больной, но уже почти здоровый!

За ним неспешно входит Сауле. Моя… жена. На её лице привычная, осторожная улыбка, но глаза смотрят на меня с немым вопросом и усталой грустью. К ней у меня был целый клубок чувств, в котором было трудно распутать нити. Жалость — потому что я обрёк её на эту ситуацию, чувство вины и та самая «тихая ненависть». Не к ней. К тому, что она олицетворяла. К тому выбору, который сделал другой Хасан — тот, чьи воспоминания я потерял.

Я опускаю голову, чтобы лучше видеть сына. Он действительно красив. Черты лица — мои. Взгляд — живой, умный, полный доверия. Он радуется мне просто потому, что я — его отец. В его мире ещё нет сложностей, обид, семи лет молчания.

— Омар, мы же договаривались, осторожней! — предупреждает его Сауле.

— Привет, Омар, — выдавливаю я.

— Тебе больно? — серьёзно спрашивает он, нахмурив бровки.

— Немного.

— Я тебе принёс, — он шарит рукой в кармане куртки и вытаскивает конфету. — Держи.

Я протягиваю руку, и он кладёт мне на ладонь карамельку. Моя кисть, взрослая, с проступающими венами, выглядит гигантской рядом с его маленькими пальцами.

— Спасибо, — шепчу я, превозмогая душевную боль, потому что я смотрю на этого мальчика, вижу его открытое сердце и… ничего не чувствую. Ни той умиротворяющей нежности, что нахлынула при воспоминании о дочерях, ни отцовского инстинкта. Есть лишь пустота и осознание чудовищной несправедливости по отношению к нему. Он меня любит, а я его не знаю.

— Омар, папе нельзя сейчас конфеты, — мягко говорит Сауле, подходя ближе. — Здравствуй, Хасан. Как самочувствие?

— Нормально, — бурчу я, отводя взгляд от её глаз.

— Доктор говорил, что тебе нужен покой. Мы ненадолго. Омар очень просился.

— Папа, а когда ты домой? — не унимается мальчик, карабкаясь уже на край кровати. — Мы с тобой динозавров не достроили из Лего!

Лего. Динозавры. Ещё один обломок чужой жизни, в которой я был отцом, который играет с сыном. Я ничего об этом не помню, а он — да.

— Скоро, сынок, — автоматически отвечаю, используя штамп, за которым не было ничего.

Сауле смотрит на меня, и в её взгляде что-то загорается. Вероятно, она надеется, что я вспомню или уже вспоминаю. Омар рассказывает ещё что-то об игрушках, о том, как мы ездили в горы и я катал его на лошади. От потока информации начинает болеть голова. Сауле это видит и говорит сыну: