Книга Бесспорно, твое сердце будет моим, страница 118 – Яна Ланская

это заводило. Такая игра. У меня самая охуенная девушка на свете. Она просто… мстит красиво.

Успокоится, отойдёт.

— Охуенная? — Витя фыркает, его лицо перекошено в ехидной ухмылке. — Да она не Blood Mary,

она Блядь Мэри!

Это последняя капля. Я не думаю. Ярость меня ослепляет. Вскакиваю, добираюсь до ушлёпка, и

мои кулаки обрушиваются на него. Бью. Жестко, точно, с каким-то животным удовлетворением.

Чувствую, как хрящик хрустит под костяшками, как тёплая кровь брызгает мне на руку. Крики.

Суета. Руки Макса и Стаса тянут меня назад, обнимают, валят на диван.

— Хватит! Казановский, хорош!

Я сижу, тяжело дыша, смотрю на свою окровавленную руку. Чувствую боль в суставах. И

становится… легче. Немного. Как будто я избил не этого долбоёба, а себя. Пялюсь на

разъёбанный нос Витька, которого поднимают с диким удовлетворением. В комнате тихо. Музыку

выключили. Все смотрят на меня. С осуждением, со страхом, с интересом. А у меня проясняется

сознание, и я слышу её голос: «Один-один, салатик», и улыбаюсь как дурак. Моя сатанесса тоже

не святая и мой проёб уже не такой страшный. Будет два-один, Мэри. Я же говорил, что у меня

есть идея. Это не конец.

Врываюсь домой, в глазах вертолёты, и как назло у меня всё падает. Скидываю куртку, кеды,

кейс с наушниками вываливается из кармана с грохотом, будто я вазу разбил. Блядь. Замираю,

вслушиваюсь, что вроде всё тихо, и сдираю с себя мокрую футболку. Все внутренности ноют — и

от драки, и от чего-то другого, похуже.

Иду в прачечную. Ищу урну, подключённую к бельепроводу. Нахожу — пластиковый люк в стене.

Скидываю туда мокрую футболку, Маюми будет довольна.

Пробираюсь на кухню и пью воду прямо из кувшина, долго, жадно. Открываю холодильник,

жмурюсь от ослепительного света и ищу, что можно пожрать. Нахожу пастрами и, не закрывая

холодильник, закидываю в себя.

— Пончик, ты проголодался? — Вздрагиваю от маминого голоса.

— Да, — хриплю я, поглощая резиновое мясо. Вкуса вообще не чувствую.

— Ты очень пьян, — констатирует она, подходя. Не спрашивает. Знает. — С чего это? Ты же у

меня никогда не злоупотреблял.

Молчу. Жую. Она вздыхает, отодвигает меня от холодильника и достаёт контейнер. Отбирает у

меня пастрами, убирает обратно в бумагу и зорко смотрит.

— Где Маша? Она же должна у нас ночевать.

— Маши нет, — сажусь за остров.

— Что, и с Машей расстался? — спрашивает она тихо и ставит чайник.

— Надеюсь, что просто поссорился, — Вздыхаю, упираюсь локтями в столешницу, закрываю лицо

руками.

Слышу её шаги. Мама подходит сзади, обнимает за плечи, кладёт подбородок на макушку. Её

запах — единственное, что не вызывает тошноты сегодня.

— Влюбился? — шепчет она мне прямо в волосы.

— Ага, — Выдыхаю горький смешок. — И налажал. Жёстко.

В этот раз она не говорит «я же предупреждала». Просто гладит меня по голове, как в детстве

после неудачных матчей.

— Поешь, — говорит мама и перекладывает мне из контейнера батат фри со стейком. — И спать.

Утро вечера мудренее.

Она садится напротив с чашкой мятного чая и улыбается. Я ем батат, не разбирая вкуса, а она

сидит напротив и молча пьёт свой чай. Просто присутствует, и мне становится ещё тоскливее.

Поднимаюсь к себе. На кровати лежит Машина сумка. Не откидываю её, просто смотрю на неё,