Книга Урок предательства, страница 28 – Ляля Прах

Ты заходишь в комнату, чтобы взять одеяло. Ты не смотришь на меня. Ты не спрашиваешь, почему я не сплю, почему у меня дикие глаза. Ты просто идешь, словно сквозь меня, берешь свое и уходишь. Твое молчаливое принятие моего безумия – это самое страшное. Оно означает, что ты уже ничего не ждешь. Что я для тебя – просто неуправляемый элемент быта, как внезапно пошедший дождь или сломанный стул.

Я снова хватаю телефон. Пишу ей: «Соскучился…» Ставлю смайлик с сердечками. Жду. Проходит пятнадцать минут. Полчаса.

Ответа нет.

Я чувствую, как почва уходит из-под ног. Все, что у меня было, – эта иллюзия, этот побег – рассыпается в прах. И я остаюсь один в этой квартире, с тобой, которую я презираю за то, что ты – свидетель моего унижения. И с детьми, которые спят в соседней комнате и не подозревают, что их отец – жалкий нищий, пытающийся купить себе каплю внимания и не могущий даже этого.

Я закрываю лицо руками. Мне хочется кричать. Но я молчу. Потому что любой звук, любой шаг может разрушить и этот хрупкий, отравленный покой, который остался в нашем доме. И тогда рухнет все.

Я ложусь в постель, но сон бежит от меня, как она сама. Я ворочаюсь, и скрип кровати кажется мне оглушительным. Каждый шорох за стеной – это будто ее шаги, уходящие от меня. Я снова и снова проверяю телефон, хотя отключил звук, чтобы не выдать своего безумия. Я просто смотрю на темный экран, ожидая, что он чудесным образом вспыхнет ее именем.

Под утро я проваливаюсь в короткий, тревожный сон. Мне снится, что я дарю ей эти серьги, а она берет их и бросает в лужу. А потом поворачивается, и у нее твое лицо. Я просыпаюсь в холодном поту. Первый луч солнца пробивается через грязное окно и падает на детские носки, разбросанные по полу. Эта обыденность, эта приземленность кажется мне сейчас самым страшным наказанием. Потому что это – правда. А все, что было с ней, – сон, который тает с рассветом, оставляя во рту вкус пепла и стыда.

Я встаю с постели раньше всех. Иду на кухню, ставлю чайник. Мои руки совершают привычные движения, но я сам чувствую себя посторонним в этом утреннем ритуале. Я смотрю на свои пальцы, сжимающие кружку, и представляю, как они сжимают ее руку. Как она выдергивает ее.

Я открываю холодильник. Взгляд цепляется за квитанции, прилепленные магнитом. Суммы за коммуналку, за садик. Они такие маленькие, нищенские по сравнению с теми чеками, что лежат у меня в кармане. И я снова чувствую приступ ярости. На эту жизнь. На себя. На то, что я позволяю этим квитанциям диктовать мне условия, в то время как она парит в мире, где о таких суммах не думают.

Я выхожу из дома. Воздух холодный, свежий. Он должен бы бодрить. Но мне кажется, что я вдыхаю пыль. Пыль от рассыпавшейся иллюзии. Я сажусь в машину и еще раз проверяю телефон. Ничего.

И в этот момент приходит странное, леденящее спокойствие. Я понимаю, что все кончено. Что я проиграл. И не ей. Я проиграл самому себе. И теперь мне предстоит вернуться в тот дом, который я сам превратил в тюрьму, и доживать там свой срок. Без права на побег.

Точка «ноль»

Я открываю дверь не как хозяин, а как вор, пробирающийся на место преступления. Тишина в квартире кажется мне зловещей, будто дом затаил дыхание, ожидая моего позора. Я не включаю свет в прихожей. Мне невыносима мысль, что ты увидишь мое лицо – лицо человека, который наконец-то понял, что его использовали.