Книга Урок предательства, страница 25 – Ляля Прах

Я сидел и молча смотрел на нее, а внутри все кричало. Но я не мог издать ни звука. Потому что любое мое слово, любой упрек лишь подчеркнули бы пропасть между нами. Между мной, готовым ради нее на все, и ею, просто приятно проводящей время.

Отчаяние клоуна

После того вечера я стал одержим. Каждое ее сообщение я анализировал, ища скрытый смысл, признаки охлаждения или, наоборот, надежды. Я превратился в паникующего ребенка, который готов на любые глупости, лишь бы вернуть внимание.

Я заваливал ее подарками, которые уже не мог себе позволить. Заказывал безумные букеты, отправлял дорогое шампанское с курьером прямо к ее дому. Я пытался штурмовать ее равнодушие деньгами и жестами, как будто она была крепостью, а не живым человеком.

В ответ получал смайлики. Милые, обезличенные смайлики. «Спасибо, милый». Иногда – фотографию с цветами в вазе. Без нее в кадре. Будто эти цветы были сами по себе, а не от меня.

Я чувствовал, как стремительно опускаюсь на дно. Но не мог остановиться. Остановиться – значило признать, что все это время я был просто шутом, которого терпели ради подачек. А я не мог это признать. Слишком много было поставлено на кон. Слишком многое было украдено и растоптано ради этой иллюзии.

Я понял, что теряю ее, и решился на отчаянный шаг – заговорил о нашем общем будущем. Говорил дрожащим голосом, срывающимся на фальцет, о том, как мы уедем, начнем все с начала. Я вывалил перед ней весь свой больной, отчаянный план, как исповедь.

Она слушала молча, попивая коктейль. А потом усмехнулась. Легко, словно отмахиваясь от надоедливого ребенка. «Ты такой романтик, – сказала она, – но не будем торопить события. Жизнь так непредсказуема».

В ее словах не было ни капли сомнения или надежды. Была лишь удобная, уклончивая формулировка. В тот миг я увидел себя ее глазами – жалким, наивным дураком, который всерьез верит в сказки.

И самое страшное – я не мог ее ненавидеть. Вся моя ярость обрушилась на самого себя. За то, что поверил. За то, что позволил себя использовать. За то, что ради этой улыбки, полной снисходительного презрения, я разрушил все, что у меня было.

Молчаливая мишень

Я захлопываю дверь машины, и гулкий звук эхом отдается в тишине подъезда. Еще пару мгновений назад я сидел с ней в баре, и ее смех витал в воздухе, а теперь – только запах сырости и вареной капусты. Я медленно поднимаюсь по лестнице, и с каждым шагом ее образ тускнеет, вытесняемый тяжелой, давящей реальностью.

Я открываю дверь, и на меня обрушивается стена домашних звуков. Плач ребенка из спальни, скрип кресла у соседей за стеной, голос диктора из телевизора в зале. Эти звуки кажутся мне такими убогими, такими приземленными после легкой джазовой музыки и ее серебристого голоса. А в моей голове все еще звучит ее смех. Я ловлю себя на том, что ищу в кармане телефон. Вдруг она написала? Вдруг прислала сообщение, которое я не услышал? Это становится навязчивой идеей. Я чувствую, как по телу разливается тревожный адреналин. Ее молчание – это внезапная тишина после громкой музыки, и она оглушает меня.

Я прохожу на кухню, открываю холодильник. Достаю тарелку с остывшим ужином. Картошка, котлета. Просто, дешево, без изысков. Я смотрю на эту еду, и мне становится обидно. Обидно за себя. Почему я должен есть это, когда только что мог заказать для нас с ней стейк с трюфельным соусом? Почему моя жизнь здесь такая серая, а там – такая яркая?