Книга Исповедь дьявола, страница 154 – Софи Баунт

Я смотрю на дрожащий огонек свечи.

Во время рассказа Вальтера какая-то часть воспоминаний пятнадцатилетней давности, словно шустрый мотылек, пролетела в моем разуме, но схватить этого мотылька я не успела.

— Вы вложили мне в голову ложные воспоминания, – бормочу я, проводя ладонью над свечой и опаляя пальцы жаром.

— Ева, – тихо зовет Вальтер. – Это сделали не мы. Историю про сироту сочинила ты сама. Мы просто не оспаривали. Тебе нравилось жить в этой иллюзии, и кто мы такие, чтобы ее рушить? Я и Стелла стали для тебя приемными родителями. Ты желала мести и воодушевилась идеалами «Затмения». Тогда было решено научить тебя всему, что необходимо для достижения наших целей. Ты стала частью «Затмения» по своей воле. И не нужно считать нас монстрами. Мы те, кто борется с монстрами. И при таком раскладе очень сложно самим не оказаться под прицелом осуждения, но что тут поделаешь? Законы защищают людей, да, но кто защитит их от тех, кто законам неподвластен? Государство держит народ в страхе, а мы держим в страхе тех, кто скрывается от кары, тех, кто оказался в слепой зоне правосудия.

Я молчу, зная, что спорить с Вальтером бесполезно, и он добавляет, глубокомысленно исследуя мое лицо:

— Дело не в наших идеалах, верно? Ты сама не знаешь, во что хочешь верить, не уверена в том, правильно или неправильно мы поступаем. Дело… в мужчине. Виктор Шестирко, кажется? Он и есть причина твоих метаний?

— Что?

Я замираю. Вальтер выдерживает томительную паузу, полную драматизма, прежде чем сказать:

— Он расследует дело, где «Затмение» выступает фигурантом.

— Вы следили за мной?

Мой голос подрагивает. Да, Линдикрей уже дал мне понять, что знает о Викторе, но я наивно надеялась, что Вальтеру о нем еще не доложили.

— Мы переживаем за тебя, – вздыхает Вальтер.

— Особенно когда ты ошиваешься с тем, кто хочет засунуть тебя в тюрьму, – с ухмылкой замечает Линдикрей.

Он прикидывается язвительно-равнодушным, но в том-то и дело, что «прикидывается», а внутри закипает от ярости, готовый расчленить Виктора. Не знаю, в ревности ли дело или в том, что Виктор – по их мнению – заставил меня сбежать из «Затмения».

Вальтер же, судя по всему, не злится; странно, но выглядит он откровенно заинтересованным, а не расстроенным. С чего бы?

— Не стоит лаять на ветер, Валентин, – осуждает Метревели. – В жизни разное случается. Возможно, этот парень хороший человек и он действительно любит нашу Еву. То, что они оказались по разные стороны баррикад, не трагедия. Вернее, мы ведь не хотим, чтобы это превратилось в шекспировскую трагедию, да? Не хотим судьбы Ромео и Джульетты. – Вальтер заинтересованно склоняет голову набок, прокручивает трость между пальцев и просит: – Расскажи нам о своем Викторе, милая.

— Зачем?

— Я должен быть уверен, что ты счастлива с ним.

— Н-но… – заикаюсь я, едва не проглатывая язык. – Я думала, что вы будете в ярости.

— А я вот разочарован, что ты так думала, – усмехается Вальтер.

Линдикрей смотрит на Вальтера не менее удивленно, чем я.

— Но… – бледнеет Линдикрей, как засохшая зеленая оливка. – Что же вы…

— Любовь нельзя запретить, Валентин. Уж кому, как не тебе, человеку, которого родители назвали в честь дня всех влюбленных, об этом не знать.

— Вы предлагаете позволить ему разнюхивать у нашего порога?