Книга Исповедь дьявола, страница 136 – Софи Баунт

Перед тем как покинуть меня, следователь возвращается и сжимает в ладонях мое лицо, выговаривая:

— Мы – единственное, за что стоит бороться. Не забывай об этом, Змейка, – произносит он на прощание, целует меня в щеку, а затем исполняет мою просьбу: исчезает.

Я смотрю в черную пустоту потайного хода, слушая шуршание шагов Виктора. Когда шаги затихают совсем, я бормочу:

— Тебя невозможно забыть.

* * *

Мерзкая дверь никак не желает поддаваться моей недюжинной силе – сам себя не похвалишь, никто не похвалит, – скрипит, но не открывается, хотя я на тысячу процентов уверен, что пробрался на первый этаж именно через этот поганый ход. Тройку раз я бьюсь головой о стену, слушая глухой звук, – точно здесь, – а потом достаю из кармана свои каракули с картой резиденции. Возможно, есть другой путь на улицу? Стоит проверить.

Не знаю, почему эту гребаную дверь заклинило, но торчать у нее вечно нельзя, могут поймать; да и чувствовать себя мухой, бьющейся о стекло, – не особо приятное ощущение. Я бы хотел избавиться от подобного «удовольствия» как можно скорее, пока местная королева улья не вонзила мне в задницу свое жало.

Я подсвечиваю зарисовку карты экраном телефона, когда вдруг замечаю какое-то движение рядом.

Пальцы сами касаются пистолета за поясом, но ровно в тот же миг – меня всего парализует. Полноценно обхватить ствол, несмотря на всю мою боевую сноровку, я не успеваю.

Затылок целует что-то твердое.

Судя по звуку взведения курка, это, конечно, не самый худший твердый предмет, который мог коснуться моей головы, но далеко и не самый чудесный, знаете ли.

— Здравствуй, Виктор, – звучит знакомый хрипловатый голос.

Моя память выводит на экран очень-очень старые воспоминания, – с запахом побелки, буфета и аэрозольной краски, которой я разрисовывал стены за школой, – странно яркие воспоминания о бледном ботанике. Они не сочетаются со взрослой версией этого парня, не ассимилируются с тем гневно дышащим безумцем, вонзившем мне в череп дуло.

Однако давно забытый трепет пробегает по моим жилам при звуке его голоса. Этот человек был катализатором моей жалости к себе. Я ненавидел его. А он – меня. Прошло больше десяти лет, но мы по-прежнему друг друга терпеть не можем, хотя все поводы для презрения – лютый вздор.

— А я так любил твой девчачий певучий голосок, Глеб, – сладко протягиваю я, – увы, ты его прокурил. Грустно, моя снежная принцесса, очень грустно.

Удар!

Прямо между лопаток…

Глеб резко воткнул свой локоть мне в позвоночник, и я пошатнулся, но устоял на ногах, хотя услышал хруст костей.

— Эй! У меня и так протрузии в верхнем отделе! – возмущаюсь я. – Выставлю тебе счет за моего мануального терапевта, истерички кусок.

— Единственный счет, который ты можешь мне выставить, – за свои похороны, – отвечает голос не менее ледяной, чем цвет волос его хозяина. – Я с радостью их организую.

— А там будут танцоры фламенко? – воодушевляюсь я, а потом кривляюсь: – Я на меньшее не согласен.

— Заткнись, – отвечает Глеб серьезным тоном.

— Я бы и рад, да не люблю неловкие минуты молчания, а ты пока не объяснил, на хрена украл мамкин пистолет.

Жду очередного агрессивного удара – это в духе Глеба, но неконтролируемой агрессии не следует. Повзрослел? Раньше эту беловласку можно было вывести из себя по щелчку пальцев. Сейчас бы его ярость очень пригодилась, чтобы вырвать оружие. Увы, вместо кулака прилетает каверзный вопрос, которого я избегал последние месяцы всеми силами: