Книга Агентство неслыханной щедрости, страница 109 – Анна Ротш

Маэль промолчал.

— Или хотя бы посмотреть на меня. Я всё-таки твоя мать.

Перо остановилось. На миг — всего на миг повисло в воздухе, а потом продолжило скрипеть по бумаге.

— Значит, всё-таки проклятая ночь, — произнесла она в пустоту. — Как предсказуемо.

Она подошла к окну, раздвинула тяжёлые портьеры. За стеклом было темно — хоть глаз выколи. Ни звёзд, ни луны. Только чёрное, непроглядное небо, нависшее над миром, как приговор.

— Знаешь, что самое страшное в проклятиях? — спросила она, не оборачиваясь. — Не то, что они сбываются. А то, что они сбываются каждый раз, и ты ничего не можешь с этим сделать. Ни-че-го.

Маэль наконец поднял голову и устало посмотрел на мать.

— Я знаю, — сказал он тихо. — И всегда знал.

Он снова опустил голову к бумагам. Перо заскрипело.

Морэн постояла ещё немного у окна, вглядываясь в темноту, будто ждала, что оттуда появится ответ. Потом медленно направилась к двери.

— Проклятый тенир… — бросила она через плечо. — Проклятый ребёнок — лишь плод этого проклятого брака.

Маэль остался один. Перо скрипело — скрип, пауза, скрип, пауза. Огоньки свечей дрожали, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном чернела ночь — бесконечная, непроглядная, как будущее.

И только сейчас, в полной тишине, стало заметно, что документ, который он так старательно исписывал, остался чистым: перо двигалось по бумаге, но чернила не оставляли следа.

Тем временем в дворцовом саду

Поздний вечер давно перешагнул в почти ночь, но сад, иссохший и заброшенный, казалось, не замечал времени.

Некрия сидела на пожухлой, давно мёртвой траве, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. В этой позе было что-то детское, беззащитное — и одновременно настороженное, готовое в любой момент вскочить и убежать. Рядом с ней, развалившись, сидел Унсин. Он не просто сидел — он рассказывал. И рассказывал так, что, казалось, сам воздух вокруг них начинал вибрировать, подстраиваясь под ритм его голоса.

— ...и представляешь, Нека, — говорил он, жестикулируя с таким воодушевлением, что она невольно следила за его пальцами, рисующими в воздухе невидимые картины, — этот господин из Забытых земель, с бородой до пояса и золотыми зубами, решил, что раз я пришёл к нему без свиты, значит, я самозванец. Метлой замахнулся, но како-о-ой! Она была сделана из перьев райской птицы: яркая и неимоверно тяжелая. И он размахивал этой метлой, как знаменем, кричал на всю округу: «Воры! Самозванцы! Хватайте их!» А я бегу впереди, спотыкаюсь о ковры, о корзины с фруктами, и понимаю, что забыл на прилавке мундштук матери.

Некрия фыркнула, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Она почти забыла, как это бывает — просто сидеть и слушать, не думая о долге, об опасности, о том, что кто-то на тебя смотрит. Акто-тосмотрел.

Поодаль, облокотившись плечом на ствол иссохшего дерева, стоял Ноктифер. Он не вмешивался в разговор, не пытался приблизиться, не подавал голоса, а только стоял, прислонившись к коре, и смотрел. Его поза казалась расслабленной — рука в кармане, нога слегка согнута, взгляд устремлён куда-то в сторону, но Некрия кожей чувствовала это внимание. Оно было как невесомое, но постоянное давление — не тяжёлое, но ощутимое. Она знала, что он там. И Унсин знал. И сам Ноктифер знал, что они знают. Но никто не подавал виду.