Книга Изменил? Пожалеешь!, страница 31 – Ирма Искра

* Примечание автора. Россия действительно обладает уникальной технологией выращивания особого стекла (кристаллов, которые потом распиливаются и шлифуются), за которой ведется охота иностранными промышленниками (в том числе военными), но события в книге — абсолютный вымысел и ничего общего, кроме упоминания неких кристаллов, с реальностью не имеет.

Я ошеломленно хлопаю ресницами. Почему нельзя было сказать мне все это раньше? Но тут же понимаю, почему: потому что раньше я была слепой курицей, влюбленной в яркого и лживого петуха. Отец не был уверен, что я не разоткровенничаюсь с мужем.

— Значит, ты в курсе, что они попытались…

— Уже да. Они сначала установили наблюдение в моем кабинете, но там давно установлены мои камеры, и охрана засекла их деятельность.

Зачем тогда Павел Алексеевич просил не говорить отцу о камерах? — хмурюсь я. И тут же приходят понимание: отец еще не знает о том, что его жена и ее пасынок — любовники.

И не должен узнать.

Зачем? Шпионажа достаточно, чтобы посадить рыжую стерву и вычеркнуть ее из жизни. Ни к чему подрывать веру мужчины в себя. Лишь бы эта гадина сама не захотела вытереть о мужа ноги и признаться в измене.

Как же мы с папой так нелепо попались бесстыжей парочке Штейн?

Это всё романтические мечты о большой и светлой любви.

К черту.

Любви не бывает. Есть лишь гормоны и взаимные интересы. Или голый расчет, как у семейки Штейн.

* * *

К моему удивлению, в холле меня ждут все трое: дядя Паша, юрист и Римма.

— Как он? — кидается ко мне лицемерка, изображая волнение.

— Очень плох! — Я не менее лицемерно всхлипываю, поражаясь сама себе. Оказывается, я та еще тварь. Научилась у таких учителей. — Так плох, что вспомнил о завещании! Евгений, папа просил вам передать. Главврач уже подписал.

Я сую в руки юриста папку. Понятия не имею, что там, но это неважно.

На лице рыжей мелькает искреннее беспокойство.

— Завещание? Но он уже составил завещание!

— Наверное, внес изменения, — я пожимаю плечами. — Например, вычеркнул моего пока еще мужа из числа наследников. А значит, наша с вами доля, Римма Яковлевна, стала больше. Наверное.

— Понятно. Даечка, нам надо поговорить. Я подвезу тебя.

— Спасибо, но я поеду с Павлом Алексеевичем, не буду отнимать у вас время, Римма Яковлевна. Знаю, как оно вам дорого.

Женщина идет за нами. Настырная.

— Даяна, ты должна знать, — говорит она. Громко, чтобы слышал даже охранник и девушка на сортировке передач. — Лёва искренне раскаивается, мальчик очень переживает, места себе не находит.

Очень даже находит. И это место на ножках цокает за нами. Молчу.

— Боюсь, как бы он руки на себя не наложил! — талдычит рыжая.

— Скорее наложит на какую-нибудь бабу, — бормочу я.

Плечи черноглазого Евгения, придерживающего для дам дверь, содрогаются от смеха. Вот какой гад, оказывается. Смеется над чужим горем. Все мужики одинаковые. Кроме папы.

— Даяна, нельзя рушить семью из-за какой-то случайной… помехи! — не отстает мачеха.

Я разворачиваюсь, вздергиваю подбородок и окатываю старшую любовницу моего мужа презрением.

— Я не желаю обсуждать мою личную жизнь с посторонними, Римма Яковлевна. И ваши советы, и ваш… племянник… мне не нужны. Прощайте.