Книга Изменил? Пожалеешь!, страница 11 – Ирма Искра

Я должна относиться к Лёве, как к шатающейся кирпичной стене. С осторожностью. Обходить стороной. Кирпичи иногда падают на голову.

И разговаривать со стеной бессмысленно. Что-то доказывать, взывать к совести, упрекать — бесполезно.

Человека по имени Лев Маркович Шейнц, чью фамилию я отказалась брать из-за того, что она совпадала с прежней фамилией моей «обожаемой» мачехи, — не существует. Есть лишь стенка с табличкой. Точнее, гранитный памятник на кладбище разбитых сердец, с его именем и фото.

Вот и всё.

Дверь незаперта.

Я толкаю её. Моей сумки в прихожей нет, как и чемодана.

Не разуваясь, иду к гостиной, откуда доносятся звуки разговора. Прислушиваюсь.

Лёва, Анька. Ожидаемо.

Но вдруг раздается властный женский голос, тоже отвратительно знакомый:

— Даже не вздумай, Лев. Никаких разводов.

— Но тётя, жена нас застукала.

— И что? Помиритесь. Будь поласковее, прекрати блядовать, и всё наладится. Ты же понимаешь, если Велимир Степанович узнает, то вышвырнет тебя пинком. Ты ставишь под удар все наши планы, идиот!

— Но Лёва обещал на мне жениться! — возмущается Аня. — У нас будет ребенок!

— Не будет! — рубит с плеча Римма. — Ты, дорогуша, завтра же идешь в абортарий.

— Но я хочу этого ребенка! И Лёвочка хочет! И срок уже слишком большой!

— И что? Рожать ублюдка тебе никто не позволит. И о Лёвочке забудь. Или, знаешь ли, на дорогах так много аварий, а твоя колымага уже такая старая, может подвести в любой момент.

— Вы мне угрожаете?

— Предупреждаю. Не путайся под ногами, девка. Кто ты такая, чтобы твое существование ставило под угрозу благополучие моей семьи и планов? Никто и ничто. Завтра я лично отвезу тебя в больничку, и оттуда ты выйдешь практически девственницей. Понятно?

— Вполне.

Голос у Ани звенит от возмущения, и совершенно ясно, что бывшая подруга не смирится.

Мачеха тоже это прекрасно понимает. Одна хитрая тварь всегда разглядит уловки другой хитрожопой лисы. Поэтому Римма действует жестко:

— Знаешь, я передумала. Не будем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Едем в абортарий сейчас. Я договорюсь со знакомым гинекологом, он тебя прооперирует.

— Тётя, срок действительно уже большой, — вступается Лёва.

— А тебя, дорогой мой, никто не спрашивает. Заткнись и не отсвечивай, если не сумел держать свой член в штанах, пока наше дело не завершено. Кобель! И было бы на кого променять директорскую дочку, тупица! На какую-то массажистку! И ладно бы променял. Но тащить любовницу в свою квартиру? Какая глупость! Как там тебя, Аня? Поднимайся, Аня, идем. Быстро! Или я звоню своему телохранителю, и он тебя отволочет за шкирку по всем лестницам с десятого этажа, и абортарий не понадобится.

Что ж, я слышала достаточно.

Сглатываю комок в горле, тихо пристраиваю на консольном столике запасной мобильник, на котором работает видеозапись, и толкаю приоткрытую дверь гостиной.

Оглядываю онемевшую от неожиданности троицу.

Лёва и Аня сидят рядом на диване. Хорошо смотрятся, между прочим. Его медные волосы и ее, крашеные в вишневый оттенок. И глаза у обоих голубые, но у Ани темнее.

Мачеха устроилась в кресле, нога на ногу. На журнальном столике между ними — конфеты, сырная нарезка, фрукты и вино. Бокалы с рубиновой жидкостью находятся в руках моей мачехи и пока еще мужа. Аня держит чашку с водой.