Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 86 – Надежда Соколова

Он поставил мешок на пол. Развязал. Внутри было зерно — чистое, сухое, тяжёлое. И ещё один мешочек — с медью. И ещё один — с серебром. Сосновка расщедрилась. Заплатила серебром.

— Всё, — подытожил Гуннар. — Теперь зима не страшна. Зерно есть. Деньги есть. Дрова есть. Еда есть. Одежда есть. Дом есть. Люди есть.

Я лежала и смотрела на него. На Хельге. На Свена. На Андерса. На мешки с зерном. На мешочки с деньгами. И думала: они сделали это без меня. Они поехали, договорились, собрали, привезли. Я лежала больная, а они работали. Они справились. Они — не просто люди, которых я приютила. Они — хозяева. Такие же, как я. Может, больше, чем я. Потому что они сделали то, что я не смогла бы сделать сама.

— Спасибо, — с трудом выговорила я. Голос был слабый, но я выговорила. — Всем. Вы — молодцы.

— Лежи, — велела Марта, входя в комнату. — Не разговаривай. Пей отвар. Спи. Завтра будет лучше.

Я выпила отвар. Закрыла глаза. И уснула — спокойно, глубоко, впервые за два дня. За окном шумел ветер. Первый снег ещё не выпал, но был близко. Я знала: к утру он ляжет. И я знала: мы — готовы. Потому что оброк собран. Потому что дом утеплён. Потому что дрова в поленнице. Потому что еда в кладовой. Потому что люди — рядом. Потому что мы — вместе. И даже если я заболею — они справятся. Потому что они — не просто мои люди. Они — моя семья.

Я выздоравливала медленно — день за днём, чашка за чашкой, отвар за отваром. Ивар приходил утром и вечером, щупал лоб, слушал дыхание и всякий раз повторял одно и то же:

— Лучше. Но не вставай. Ещё день. Может, два.

Ирма меняла травы — то горькие, то кислые, то такие, от которых кружилась голова и хотелось спать. Тирра носила компрессы, меняла их, когда остывали, и сидела рядом, пока я не засыпала. Астрид и Сигрид варили бульон — куриный, с кореньями, — и приносили в чашке, тёплый, пахучий. Я пила его и чувствовала, как тепло расходится по телу, как возвращаются силы — по чуть-чуть, по капле.

Дом за это время утеплили. Я не видела, как это делалось, — лежала, — но слышала. Стук молотков, скрип досок, шорох соломы. Марта и Гвен законопатили окна — заложили щели мхом, заклеили полосками ткани, смазанной глиной. Бертран и Хельге утеплили дверь — обили её войлоком, приладили вторую доску, чтобы не дуло. Волки чинили крышу — там, где она ещё протекала, — и я слышала, как они ходят наверху, как перекликаются, как стучат молотками. Свен и Андерс обкладывали фундамент соломой, чтобы холод не шёл снизу. Фелина и Мариэль вешали на стены тряпицы — для тепла и для уюта. Ивара я видела редко — он всё время был занят: то у Тирры, то у меня, то ещё у кого-то. Но каждый раз, когда он заходил, я спрашивала:

— Как там? Успеют?

— Успеют, — отвечал он. — До снега — успеют.

И успели. В тот день, когда я впервые встала — сама, без чужой руки, — я подошла к окну и увидела, что за стеклом бело. Снег. Первый снег. Он лёг ночью — тихо, густо, — и теперь лежал на саду, на заборе, на крыше пристройки, на поленнице. Яблони стояли чёрные, голые, но под ними — белое, чистое, светлое. Сад спал. Дом — согрелся. В окнах было тепло. Из труб шёл дым — из нашей, из пристройки. Волки затопили печку.

Я стояла у окна и смотрела на снег. Ноги ещё дрожали, голова была лёгкая, но я стояла. Сама. Впервые за неделю. За спиной послышались шаги — Марта. Она подошла, встала рядом, посмотрела на снег. Потом сказала: