Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 75 – Надежда Соколова

Я спрыгнула с телеги первой. Гуннар — за мной, с папкой в руке. Бертран остался у лошадей — не потому, что боялся, а потому, что так было надо: он стоял и смотрел, и его молчание было громче любых слов. Староста шагнул навстречу. Поклонился — коротко, не низко, но поклонился. Впервые. Раньше он не кланялся.

— Хозяйка, — сказал он. — Приехали.

— Приехала, — ответила я. — Считать будем.

Гуннар открыл папку, достал список — тот самый, составленный ещё летом, — и сказал ровно:

— Оброк. С этой деревни. Пятнадцать дворов. По уговору: зерном, скотом, работой — что можете. Долги за прошлые годы не требуем. Только этот год. Вот список: что нужно, сколько, в какие сроки.

Староста взял список, посмотрел. Читал он плохо — я видела, как он водит пальцем по строчкам, — но разобрал. Потом поднял глаза и вздохнул:

— Зерна столько нет. У нас год был плохой. Половину можем дать сейчас, половину — к зиме.

— Половину сейчас, — сказал Гуннар. — Остальное — к первому снегу. Если не будет — приедем снова. С судьёй. Понял?

— Понял, — ответил староста.

Он позвал мужиков. Они вышли из дворов — неохотно, но вышли. Начали носить мешки с зерном, связки лука, корзины с репой, горшки с маслом. Бертран принимал всё, складывал на вторую телегу, записывал — точнее, запоминал, потому что писать он не умел, но помнил всё до последнего мешка. Гуннар стоял рядом со списком и отмечал. Я стояла в стороне и смотрела. Мужики работали молча. Бабы выглядывали из-за плетней. Дети смотрели на нас с любопытством — на женщину в простом платье, которая стояла прямо и не отводила глаз.

Когда первая телега наполнилась, староста подошёл ко мне. В руках он держал небольшой мешочек — тяжёлый, с чем-то звенящим.

— Это, — сказал он, — то, что мы собрали. С каждого двора. По медяку. Кто сколько мог. На оброк. Чтобы не только зерном.

Я взяла мешочек. Он был лёгкий — меди там было немного, — но тяжёлый по значению. Это были первые деньги, которые деревня отдала усадьбе. Добровольно. По уговору. Не барону — хозяйке.

— Спасибо, — сказала я. — Заплатили. Теперь — слушайте. Зимой я приеду снова. Не за оброком — просто так. Посмотрю, как вы живёте. Если будет нужда — помогу. Если будет обман — накажу. Так и будем жить. Понял?

— Понял, — сказал староста.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал — тихо, так, чтобы никто не слышал:

— Барон бы так не сказал. Барон бы сказал: «Ещё привезите». А вы: «Посмотрю, как вы живёте». Это другое. Это — по-хозяйски.

Я кивнула. Мы поехали обратно. Две телеги, полные зерна, овощей, масла, — и мешочек с медью. Дорога домой была длинной, но я не чувствовала усталости. Я чувствовала другое. Что-то, чему не знала названия. Может быть, гордость. Может быть, ответственность. Может быть, то самое чувство, которое бывает у человека, который впервые в жизни делает не для себя — для других. Для земли. Для деревни. Для будущего.

Гуннар ехал рядом и молчал. Потом сказал:

— Хорошо. Первая деревня — самая трудная. Дальше будет легче. Верхние Ключи, Заречье, Сосновка — они услышат, что Гнилые Ключи заплатили. И заплатят тоже. Не сразу. Но заплатят.

— Значит, завтра — Верхние Ключи? — спросила я.

— Завтра — отдых, — сказал Гуннар. — Послезавтра — Верхние. Потом — Заречье. Потом — Сосновка. По одной. Не спеша. Чтобы каждая деревня видела: хозяйка приезжает. Хозяйка считает. Хозяйка возвращается.