Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 31 – Надежда Соколова

Ирма, тихо, из угла — почти шёпотом, но так, что все услышали:

— К нему нельзя. Он возьмёт больше, чем даст. Так всегда бывает с такими людьми.

Я молчала. Я думала о том, что они правы — и о том, что мне всё равно придётся что-то делать. Барон был единственным, у кого было зерно в избытке — амбары, полные до краёв, тёплые, сухие, с мышами и запахом ржи. Но барон был и единственным, кто хотел нас проглотить — не спеша, с улыбкой, с мягким голосом, с «похвально, похвально». Просить у него — значит дать ему повод. Значит, признать, что мы слабы. Значит, открыть дверь, которую мы только что заколотили новыми досками, пахнущими яблоней.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Барона вычёркиваем. Совсем. Ни я, ни Сальма, никто. Никогда.

Марта кивнула — коротко, удовлетворённо, как кивала, когда решение было верным. Гвен разжала кулаки — я услышала, как хрустнули пальцы. Ирма вздохнула — тихо, с облегчением. Сальма подняла на меня глаза, и я увидела в них что-то похожее на облегчение: как будто она ждала этого решения и боялась, что я его не приму, как будто она всё это время держала в себе страх, что её отправят обратно — просить, кланяться, улыбаться.

— Значит, остаётся деревня, — сказала я. — Гнилые Ключи. Мужики, с которыми мы ставили забор. Они нам не друзья, но они нам уже не чужие. Мы им задолжали яблоки — и они это помнят. Это наш единственный настоящий ресурс.

— И лес, — сказала Гвен. — И ручей. И коренья.

— И огород, — сказала Марта. — И сад. Сад — это главное. Если деревья выстоят и дадут урожай, мы переживём не только лето, но и следующую зиму. Всё, что мы делаем сейчас, — ради осени.

— Значит, так, — сказала я. — Барона нет. Идём в деревню. Втроём: Марта, Сальма и я. Гвен — в лес, с Бертраном или без. Ирма — ручей и коренья. Огород и сад — на всех.

— А если деревня откажет? — спросила Сальма. Она смотрела на меня прямо, не отводя глаз, и в этом взгляде не было страха — только желание знать, только готовность к любому ответу.

— Тогда будем работать у них, — сказала я. — За еду. Не за деньги. За крупу, за муку, за то, что можно съесть. Мы не гордые. Мы выживаем.

— Мы не гордые, — повторила Марта. — Но и не нищие. Мы предлагаем труд, а не просим милостыню. Это разные вещи. Мужики это поймут.

— Поймут, — сказала Гвен. — Они работящие. Они уважают тех, кто работает. Я видела, как они смотрели на нас, когда мы забор ставили. Они нас за своих приняли — не сразу, но приняли.

Я встала. Совет был окончен — я чувствовала это по тишине, по тому, как все выдохнули, по тому, как Марта сложила руки на коленях, будто закрыла книгу. Я посмотрела на своих — на Марту, сухую и упрямую, на Гвен, тяжёлую и верную, на Ирму, тихую и надёжную, на Сальму, новую и уже свою, — и подумала: у нас нет барона, нет денег, нет запасов. Но у нас есть холм, сад, забор и мы сами друг у друга. И этого достаточно, чтобы дожить до лета.

— Завтра — в деревню, — решила я. — Сегодня — спать. И не есть.

И мы разошлись — тихо, без слов, как расходились всегда: Марта к своим банкам, Гвен к топору, Ирма к травам, Сальма к своей котомке, которая теперь стояла в углу, рядом с нашими. Я осталась одна, у остывающей печи, и смотрела на огонь, который давно погас, но камни ещё держали тепло.