Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 24 – Надежда Соколова

Она проговорила это ровно — без слёз, без жалоб, без дрожи в голосе, — и от этого её слова весили в десять раз больше. Я смотрела на неё — на бледное лицо, на потрескавшиеся губы, на след у виска, — и думала о том, что эта девушка, которую я видела один раз в жизни, за одним столом, за одной чашкой чая, сделала то, на что я, может быть, не решилась бы. Она ушла. В темноту. В никуда. К чужим людям. Потому что там, откуда она ушла, было хуже, чем в темноте.

Я посмотрела на Марту. Марта поджала губы — тонкие, бесцветные, — помолчала, потом сказала:

— Клятва — это не шутка. Магическая клятва верности держит крепко. Если она её принесёт, обратной дороги у неё не будет. И у нас не будет.

— Я знаю, — ответила Сальма. — Я поэтому и пришла.

Я посмотрела на Гвен. Та повела плечом — широким, зелёным, — и фыркнула:

— Пусть работает. Посмотрим.

Я посмотрела на Ирму. Ирма тихо проговорила, и в её голосе была та мягкость, которая появлялась у неё только в самые важные минуты:

— У неё руки дрожат. Она голодная. Я её накормлю.

Я посмотрела на Сальму. Она стояла передо мной — некрасивая, усталая, с котомкой на плече, в которой, наверное, было всё, что у неё осталось: пара рубах, гребень, может быть, книга, — и я вдруг увидела в ней себя. Ту себя, которая когда-то стояла на лестнице в подъезде и не знала, что будет дальше. Ту себя, которая шла в этот дом — в чужой мир, в чужую жизнь, — не зная, примут ли её. Ту себя, у которой не было ничего, кроме готовности работать и надежды, что хоть где-то её не прогонят. Я узнала этот взгляд — взгляд человека, которому некуда идти. Я знала его слишком хорошо.

— Хорошо, — решилась я. — Оставайся.

Сальма вздрогнула — всем телом, как от холода, — и глаза у неё расширились, будто она не верила, что это так просто, будто готовилась к долгим уговорам, к торгу, к унижению, к чему угодно, но только не к этому — к короткому «оставайся», сказанному без условий.

— Но сначала — клятва, — продолжила я. — И запомни: у нас тут не баронский дом. Работают все. Кормят всех. Ссорятся все. И никто никого не бьёт. Если ты это принимаешь — проходи. Если нет — скажи сейчас, и я дам тебе хлеба на дорогу.

Она опустилась на колени прямо в пыль у калитки — тяжело, неловко, как падают, а не как встают на колени, — и я не успела её остановить. Гвен шагнула было вперёд — я услышала, как скрипнула земля под её сапогом, — но Марта подняла руку: не мешай. Сальма сняла с шеи тонкую цепочку — серебряную, потускневшую, — на которой висел маленький тёмный камень, сжала его в кулаке, закрыла глаза и заговорила. Слова были незнакомые — не те, что я слышала от Ирмы над котлом, не те, что читала по фолианту, — гортанные, тяжёлые, как земля, как камни на дне реки. Это была старая формула, и я чувствовала её вес даже на расстоянии.

— Кровью и камнем, дыханием и волей. Клянусь служить этому дому. Клянусь не предать его ни словом, ни делом, ни молчанием. Если нарушу — пусть камень заберёт моё имя, пусть земля не примет меня, пусть вода не напоит меня. Клянусь.

Камень в её кулаке на миг вспыхнул — тускло, изнутри, как уголёк под пеплом, — и погас. Сальма разжала пальцы — медленно, будто они онемели. Камень был чёрный, как раньше, но теперь по нему шла тонкая, едва заметная трещина — изнутри, от самого сердца. Она сняла цепочку — движениями, которые, видно, знала наизусть, — и протянула её мне на раскрытой ладони.