Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 23 – Надежда Соколова

Сальма. Старшая дочь барона Ольгерда горта Гартанса. Та самая, что сидела в углу стола, опустив глаза, и смотрела на отца взглядом, в котором я тогда прочитала: «Не сдавайтесь. Пожалуйста».

Она была бледнее, чем в тот приезд, — если это вообще было возможно. Под глазами лежали тени, синеватые, глубокие, как у человека, который давно не спал; губы потрескались, покрылись тонкими корочками; а на щеке, у самого виска, я заметила бледный желтоватый след — почти заживший, но всё-таки заметный, длинный, узкий, как след от трости или от хлыста. Она стояла, не поднимая глаз, и когда я остановилась перед ней — шагах в двух, так близко, что слышала её дыхание, — присела в книксене: неуклюжем, торопливом, будто боялась, что её прогонят прежде, чем она успеет сказать хоть слово, будто собиралась это сделать тысячу раз в уме и всё равно не приготовилась.

— Мадам Ольтова, — сказала она тихо. Голос у неё был хрипловатый, надтреснутый, как у человека, который давно не разговаривал или долго плакал, — и в этом голосе было столько всего, что мне захотелось отвернуться. — Простите меня. Я пришла без приглашения. Я знаю, что это дурно. Я не буду ничего просить, кроме одного: позвольте мне остаться. Ненадолго. Или надолго — как скажете. Я буду работать. Со всеми. Как все. Я умею… — она запнулась, и на щеках у неё проступили пятна, — … я умею немного. Шить. Готовить. Считать. Читать. Я могу ухаживать за садом. Я не боюсь работы. И я готова принести магическую клятву верности. Сейчас. Если вы позволите.

Она замолчала — и наконец подняла глаза. И я увидела в них то, что видела в тот день за столом, только теперь это было не предупреждение, а просьба: чистая, голая, беззащитная. Она смотрела на меня, как смотрят на последнюю дверь, которая ещё не закрыта, — с отчаянием и с надеждой одновременно, и в этом взгляде не было ни хитрости, ни расчёта, ни привычной покорности. Только страх, что сейчас её отправят обратно.

Гвен стояла у крыльца, скрестив руки, и смотрела на неё тяжёлым, недоверчивым взглядом — так смотрят на чужого, который ещё не доказал, что свой. Ирма вышла следом, встала в дверях и молчала, но в её молчании не было враждебности, только внимательность. Марта появилась последней — вытерла руки о фартук, оглядела Сальму с ног до головы, задержалась на следе у виска — долго, пристально, — и я увидела, как у неё дёрнулась щека: один раз, коротко, будто от боли. Бертран не вышел, но я знала, что он где-то рядом — за углом конюшни, в тени, — и что если что, он появится прежде, чем кто-либо успеет пожалеть.

— Сальма, — удивилась я — и удивилась по-настоящему, не притворно. — Ты пришла одна? Пешком?

— Да, — ответила она. — Через пустошь. Дорогу я знаю. Я вышла затемно.

Я представила это: тонкая, сутулая девушка, в сером платье, с котомкой на плече, идёт через пустошь в темноте, по разбитой дороге, мимо оврага, мимо болота, одна, — и у меня внутри что-то сжалось. Четыре версты по пустоши, в темноте, без фонаря, без провожатого. Она могла сгинуть. Могла утонуть. Могла заблудиться и замёрзнуть. И она знала это — и всё равно шла.

— Тебя ищут?

Она помолчала — не долго, секунду, две, — глядя в землю, и потом произнесла:

— Наверное. Но недолго. Отец не станет тратить время на то, что уже решил отдать. — И, увидев, как я нахмурилась — наверное, у меня дрогнуло лицо, — добавила быстро, будто боялась, что я передумаю: — Он хотел выдать меня замуж. За старого вдовца из-за реки. У него двое детей и дурной нрав. Я не хочу. Я не могу. Я лучше буду работать у вас в саду, чем жить в чужом доме с чужим человеком. Я знаю, что это позор для семьи. Я знаю, что меня могут проклясть. Мне всё равно.