Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 15 – Надежда Соколова

— Посмотрим, — сказала я тихо, себе под нос, одними губами. — Посмотрим, чей это холм.

Барон, уже в прихожей — уже за моей спиной, уже в моём доме, — обернулся и поднял бровь. Он услышал. У него был слух человека, который привык слышать то, что говорят за спиной.

— Простите, не расслышал?

— Ничего, — сказала я и улыбнулась — той самой улыбкой, офисной, ровной, ничего не значащей. — Проходите, барон. Чай стынет.

Чай мы пили в единственной более-менее целой комнате — той, что когда-то, наверное, была столовой: длинной, с низким потолком, с тёмными балками, с окном, в которое бил серый свет, и с камином, который мы давно не топили, потому что дрова берегли. Стол был длинный, тёмный, с глубокими царапинами по всей поверхности — следами чьих-то ножей, чьих-то монет, чьих-то пальцев, — и с одного края у него не хватало угла, будто откусили. Стульев не хватало — их было всего три, разной высоты, с шаткими ножками, — и Гвен принесла из кухни табурет, низкий, грубо сколоченный, а Бертран, которого я всё-таки позвала — тихо, одними губами, в сенях, — вынес из конюшни скамью, длинную, тяжёлую, пахнущую сеном и лошадьми, и поставил её с краю, и сам сел на самый конец, в тень. Посуда была та самая — разномастная, со сколами: чугунный чайник, закопчённый, с помятым боком; глиняные чашки, каждая своего цвета и размера; деревянные ложки, отполированные до блеска. Марта поставила на стол всё, что у нас было: горшочек мёда — тёмного, густого, драгоценного; хлеб — вчерашний, но ещё мягкий; сыр — кусок, небольшой, с чуть подсохшей коркой; несколько яблок — прошлогодних, сморщенных, но ещё крепких, из тех, что мы берегли на самое дно ящика. Она делала это молча и без извинений — не суетилась, не оправдывалась, не говорила «простите, у нас скромно», — и я была ей за это благодарна. Извиняться было не за что. Мы не обязаны были выглядеть богаче, чем есть.

Барон сел первым, не дожидаясь приглашения, — во главе стола, там, где обычно садилась я. Он развернул стул — единственный приличный, с подлокотниками, — уселся удобно, откинулся на спинку, оглядел стол, посуду, хлеб, мёд, яблоки, — и улыбнулся той же широкой, ничего не значащей улыбкой, от которой у меня сводило скулы.

— Скромно, — сказал он. — Но, впрочем, чего ещё ожидать от дома, который год стоял без хозяина. Хотя, признаюсь, я ожидал худшего. Говорили, тут и вовсе жить нельзя.

— Говорили верно, — ответила я, садясь напротив — не во главе, а напротив, чтобы видеть его лицо, — и разливая чай, потому что это было моё право, моё место, моё дело. — Полгода назад тут и вовсе жить было нельзя. Теперь можно.

— О, — барон поднял бровь — седую, жёсткую, как проволока. — Уже полгода? И вы всё это время — одна? С двумя служанками и стариком конюхом?

— С двумя служанками, экономкой и конюхом, — поправила я. — И не одна. Нас пятеро.

Баронесса, сидевшая по правую руку от мужа — прямая, тёмная, неподвижная, — аккуратно поставила чашку на стол. Не стукнула, не звякнула, а именно поставила — медленно, выверенно, — с той осторожностью, которая выдаёт людей, привыкших, что всё вокруг может испачкать: скатерть, посуда, люди. Она не пила. Она держала чашку в руках, как держат реквизит, — для вида, для приличия, для того, чтобы было чем занять руки.