Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 14 – Надежда Соколова

Он сказал «похвально» так, будто хвалил ребёнка за то, что тот доел кашу, — снисходительно, ласково, с той особой интонацией, которой взрослые отделяют себя от маленьких. Я не опустила глаз. Я смотрела прямо на него — я, в залатанном платье, с мозолями на ладонях, с чужой речью на языке, — и в этой прямоте было всё, что у меня осталось: дом, сад, мои женщины, моя земля.

— Добро пожаловать, барон, — сказала я. Голос прозвучал ровно, спокойно, и я сама удивилась этой ровности — внутри всё кипело, но снаружи я стояла прямо, как учила меня Марта, как учит земля, когда на ней стоишь. — Усадьба небогата, но крыша есть, и чай найдётся. Проходите.

Он не двинулся с места. Он обернулся — нарочно медленно, будто хозяйничая, будто уже стоя на своём крыльце, в своём дворе, — и обвёл рукой окрестности: покосившийся забор, в котором не хватало досок; дырявую крышу конюшни, сквозь которую светило небо; старую телегу с колесом на честном слове; две яблони, что росли ближе всех к дому и уже стояли обработанные, подкормленные, с тёмной, живой землёй под корнями, — и в этом жесте было столько собственнической неспешности, что мне захотелось заслонить собой сад.

— Хорошая земля, — сказал он задумчиво. — Хорошая земля, крепкий холм, вода рядом. Да, место с потенциалом. С большим потенциалом.

Он произнёс это не мне. Он произнёс это как бы в воздух — в серое небо, в пустоту, в пространство между нами, — как человек, который уже прикидывает в уме, где поставить новый дом, где разбить парк, где выкопать пруд, а где — конюшни, и в его голосе была та особая, деловая мечтательность, от которой у меня холодели пальцы. Супруга его в это время уже поднималась по ступеням — не спрашивая разрешения, просто поднималась, — и заглядывала в приоткрытую дверь, оценивая прихожую: тёмные стены, земляной пол, узкое окно, запах дыма и сырости. Она не морщилась — она запоминала. Лисса, стоя внизу, разглядывала наш сад с любопытством, которое мне не понравилось, — так смотрят на чужое, которое скоро станет своим, так примеряют платье, которое ещё не куплено, но уже нравится. А Сальма так и осталась у кареты, опустив глаза, — тёмная, сутулая, неподвижная, как тень, — и мне вдруг стало её жалко, сильнее, чем всех остальных. Она, кажется, понимала, зачем её привезли, — лучше, чем хотела бы, лучше, чем я сама.

Я отступила на полшага, освобождая проход, — этого полшага мне стоило больше, чем иной день работы, — и жестом пригласила всех в дом. Марта уже гремела в кладовой посудой — я слышала, как звякают чугунки, как переставляются глиняные миски, как скрипит дверца шкафа, — и в этом грохоте было столько привычной, сердитой заботы, что мне стало чуть легче. Гвен стояла у стены — широко, неподвижно, — и смотрела на барона так, как смотрят на волка, который слишком близко подошёл к овчарне: без страха, без вызова, просто отмечая расстояние, прикидывая, сколько шагов останется до него, если что. Клыки её были чуть видны, и она этого не прятала. Ирма скользнула внутрь первой — бесшумно, как тень, — чтобы поставить чайник, и я знала, что в этот чайник она бросит свои травы, и что чай будет не просто чаем, а чем-то, что успокаивает и отрезвляет одновременно. Я шла последней — и, переступая порог, обернулась на сад. На деревья, которые мы лечили, кормили, спасали — кривые, старые, с чёрными корочками на месте язв, с тёмной, живой землёй под корнями. На землю, которую впервые за долгие годы накормили досыта. На дом, который всё ещё стоял — криво, латано, но стоял — только потому, что мы не дали ему упасть.