Книга Академия ядов, страница 195 – Елена Станиславская

В тишине ухнул филин. Переглянувшись, Мару, Еникай и Тьяна натянули перчатки и разошлись по трем сторонам могилы. Медович первым вонзил лопату в землю. Его лицо было сосредоточенным, но мелкие детали выдавали волнение: напряженная челюсть, морщинка между бровями и лихорадочный блеск в глазах. Тьяна знала: стоит приложить ухо к груди Мару – и услышишь грохот, сравнимый с разогнавшимся поездом. Она чувствовала то же.

Дождь сыграл на руку, сделав почву податливой. Первый ком грязи полетел в сторону, за ним последовал второй. Поначалу Тьяна поглядывала на Мару и Еникая, но вскоре увлеклась работой и вошла в ритм. Яма становилась все глубже и глубже, мокрее и мокрее. Запах сырой земли оседал в легких. Ладони, несмотря на перчатки, горели. По лицу и спине струился пот. Взяв паузу, чтобы утереть рукавом лоб и виски, Тьяна внезапно подумала о дедушке.

Какие чувства она бы испытала, узнав, что кто-то раскопал его могилу? Пожалуй, ничего, кроме удивления: кому могли понадобиться кости простого фермера? Даже на дедушкиных похоронах Тьяна не тонула в эмоциях. Сперва в душе колыхалось слабое непонимание, а во время церемонии к нему добавился огонек раздражения.

Все началось с гроба. Он показался Тьяне гораздо меньше, чем нужно. Разве дед поместился бы в таком? Она по-прежнему видела дедушку глазами ребенка: большим, широкоплечим, с аршинным размахом рук. Очевидно, труд и болезнь, слишком тяжелые для его возраста, иссушили деда, но Тьяна помнила его другим.

Похороны казались ей чем-то вроде скучного и бессмысленного представления. Она смотрела по сторонам – и не видела ничего, что хотела бы сохранить в памяти. Безвкусно-нарядная деревянная коробка. Платок, поднесенный к сухим глазам матери. Тихие и виноватые всхлипы отца. Механические движения могильщиков. Будничное бормотание священника: «Душа Станислава Островски отлетела к ликам и да будет принята в сонм. Простимся же ради новой встречи!»

Логика хромала: с кем прощаться, если душа уже отлетела? Нет, это надо делать с живыми, и Тьяне повезло, что ей удалось. Она была рядом с дедом до самого конца, поймала предсмертное пожатие руки, услышала и навсегда запомнила последние слова. Вот что следовало сохранить в памяти, а не то, как гроб на канатах опускали в яму и отец бросал вслед глиняные монетки с ликами: Светлой Олонью, Старой Родой и Синеокой Даркой.

Комья земли застучали о крышку, отсчитывая для живых: еще несколько ударов, и можно уходить. Мама мягко подтолкнула в спину и напомнила: «Цветы». А Тьяна и забыла, что сжимала в руках букетик куколя. Подошла, бросила в могилу.

Дед, несомненно, предпочел бы, чтобы его облили «Праховеем».

Для себя она уже выбрала «мусорный яд»: написала об этом на тетрадном листке, вместе с другими распоряжениями, и положила в конверт. Запечатала. Вывела черным по белому: «Открыть в случае моей смерти».

Чей-то штык звякнул о металл, выдернув Тьяну из воспоминаний. Распрямив спину, она посмотрела на Мару. Тот указал на Еникая.

— Что-то нашел, – прохрипел он, смахнув со лба прилипшие пряди.

Воткнув лопаты, все трое склонились над землей. Луна будто нарочно приглушила свет, мешая разглядеть, на что наткнулся Еникай. Тьяна видела кривые корни яблони, разрубленного лопатой дождевого червя и месиво грязи. Присев, она стянула перчатки и погрузила пальцы в мокрую, холодную землю. Нащупала. Достала. Предмет походил на черную пятиконечную звезду.