Книга Марсельская сказка, страница 131 – Елена Букреева

Слова эти, ожидаемые и неожиданные, больно ударили под дых. Выбили весь воздух из лёгких. В момент, когда мне показалось, что мы стали ближе друг к другу, между нами разверзлась глубокая пропасть. Охваченная пламенем неожиданных чувств, я могла броситься в неё и погибнуть. Но инстинкт самосохранения по-прежнему был со мной. Он держал меня у края обрыва и не позволял сорваться вниз.

— Не волнуйся, — сдавленно сказала я, медленно убирая свои ладони из-под его. — Ты верно сказал: мы с тобой из разных миров. Но они параллельны друг другу, Реми, им не суждено пересечься. Можешь не беспокоиться об этом.

Я словно бы сделала шаг от края — решительно и отчаянно. Эта глупая ложь сдавливала моё горло, но я улыбалась. Розалинда всегда играла на публику: улыбалась, когда от неё этого ждали, принимала скорбный вид, когда того требовала ситуация. У меня всегда все шло не по плану. И с каждым прожитым днем я понимала — сдерживать свои эмоции становится все трудней. Сейчас мне оставалось только надеяться на то, что он не видит моих сияющих от слёз глаз. И не слышит, как гулко грохочет моё сердце.

И температура между нами вдруг словно бы упала, и теплая прованская ночь стала на порядок холоднее. Я отодвинулась от него — мне нужно было как можно больше места, чтобы разместить все свои мысли — и крепко сжала кулаки. Где-то над ухом раздался скрип дерева, надо мной возникла высокая тень — это Реми встал со своего места.

— Я рад, что ты меня поняла, — пробормотал он, и мне вдруг захотелось спросить с усмешкой: веришь ли ты сам в то, что говоришь? — Нам нужно как можно скорее вернуться к тому, с чего мы начали.

Я усмехнулась, но ничего не ответила.

— Я должен немного поспать. Тебе стоит пойти со мной в машину, я не хочу терять тебя из виду.

— Боишься, что убегу в лес? — я хмыкнула, но так и не взглянула на него.

— Ты останешься здесь?

— Останусь.

— Ты можешь замёрзнуть. И я должен знать, что ты находишься где-то поблизости. К тому же, тебе и самой не мешает поспать.

Мне хотелось расхохотаться с абсурдности его слов. Как он может сперва так страстно отвечать на мой поцелуй, затем открывать нараспашку свою душу, а после покрываться непробиваемой коркой льда? Ещё немного, и он снова начнёт на меня орать. Или, что на порядок хуже, станет меня игнорировать. И почему меня это так нестерпимо злит? Помнится, в Кембридже я и сама грешила подобными выходками…

— Ради бога, Реми, — прервав поток бешеных разрушающих мыслей, я повернулась к мужчине и сверкнула решительным взглядом. — Я в ярдах двадцати от машины. Тебе и правда не помешало бы поспать. Нужно как можно скорее покончить с этим, как можно скорее… добраться до Парижа. Иди. Я разбужу тебя на рассвете. Обещаю.

— Если и бестирийцы…

— Я бегаю быстро и кричу громко. Иди же. Пожалуйста, просто… дай мне побыть одной.

Слёзы вновь обожгли глаза, и я крепко зажмурилась, отвернувшись. Под чужими ногами зашуршала трава. Один шаг, два, три… спустя мгновение в этой ночи осталась лишь я, тихое журчание ручья да полный небосвод звёзд. Они подмигивали мне, собравшись над моей головой, но я будто не видела их, я была где-то далеко, в прошлом, где тринадцатилетний мальчишка запрыгнул в этот несчастный кузов, а его любящая мать наверняка побежала за ним… я представила, как её образ скрывается за поворотом, и как он, потерянный и напуганный, но решительный, сверлит взглядом то место, где видел её в последний раз. Какие ужасы войны ему довелось пережить? Я родилась в тот год, когда началась война, но в Роузфилде всегда было безопасно. Моего дедушку представили к награде за помощь в войне, но ведь он помогал лишь финансово, из стен нашего поместья, изредка выезжая куда-то за пределы Дирлтона… а что же насчёт таких, как Реми? Настоящих героев? Их представили к награде, их всех? Неужели он жил в подвале своего дома, неужели никто ему не помог? Одинокий, съедаемый чувством вины, разве он мог вырасти другим человеком? И разве могла я представить, насколько глубоки его шрамы и как они несопоставимы с моими?