Книга Марсельская сказка, страница 130 – Елена Букреева

— О, боже…

— Я крепко обнял ничего не понимающую мать. Попросил у неё прощения. И сорвался на бег.

— Ты?..

Ладонь Реми вдруг опустилась на мою, что лежала на его бедре, и сжала. Его дыхание сбилось, плечи то поднимались, то опускались, а я уже ничего не видела за пеленой слёз, застеливших глаза.

— Она бежала за мной, кричала моё имя. А я знал, что поступаю правильно. По-другому же и быть не может.

— Но ты ведь был ещё мальчишкой. Как тебя могли принять на службу?

— Никто и не принимал меня. Я запрыгнул в кузов к остальным добровольцам, когда их уже записали. Благо, в этом грузовике не было Кентена, иначе он бы вышвырнул меня к чертям собачьим. Остальным же было плевать — все знали, куда они едут, знали, что значит долг.

— Так значит… — голос мой охрип от нахлынувших чувств. — Ты прошёл войну? Как же так, Реми? Разве дети должны воевать? Почему тебя не отправили домой? Это не…

Он резко втянул носом воздух и посмотрел на меня.

— Я был в партизанском движении, Эйла, как и другие мальчишки моего возраста и младше. Но я… я начал это не для того, чтобы рассказать тебе о войне, — Реми повернулся ко мне, взял обе мои руки в свои. Моё сердце затрепетало, но тотчас же болезненно сжалось в дурном предчувствии. — Ты знаешь, что произошло с моей матерью и сестрой. Я узнал об этом через четыре года. Четыре года я жил с мыслями и мечтами об их жизни в Швейцарии. Но я вернулся в квартиру, которую отдали властям, забрал у соседей письмо от тёти, и узнал, что остался один. В семнадцать лет у меня не осталось никого и ничего, кроме подвала в доме, где мы жили, кроме этого проклятого письма. И осознания того, что я виноват в гибели мамы и сестры. Я бы многое отдал, чтобы снова войти в двери нашей квартиры, взглянуть на неё, быть может, другими глазами, взглянуть на себя другими глазами. Но пока я знаю: всё могло бы быть иначе, если бы я не сбежал. Мы бы пересекли границу раньше, потому что мать не тратила бы время на мои поиски, дядя и тётя встретили бы нас на границе, и наша жизнь… она бы не была сломана. В корабль, на котором служил мой отец, попала бомба в пятнадцатом, я не смел винить себя в его гибели, но они… мама и Дайон… я научился жить с мыслью о том, что я своими руками все разрушил. Это невыносимо, но это правда. Ты говоришь, что не заслуживаешь её? Не заслуживаешь знать это дерьмо обо мне? Никто бы не захотел узнать.

Я не могла позволить себе заплакать, только не при нем, не при ком бы то ни было. Это выдало бы меня, выдало бы меня с потрохами. Я уже знала итог его откровений, я читала это в его глазах. А потому лишь стиснула зубы и замерла в смиренном ожидании своего приговора, будто бы это и впрямь могло причинить мне боль…

Будто я ждала чего-то иного.

— Не нужно смотреть на меня так, будто ты не считаешь меня виноватым.

— Только глупец скажет, что ты виноват в их смерти, — немедленно отозвалась я, сверля его остекленевшим взглядом.

Реми горько усмехнулся.

— Это неважно. Всё неважно, Эйла. Ты должна понимать: я уже потерял своих близких, своей виной или нет, но я остался один. Я не могу позволить себе снова потерять кого-то. И не могу позволить тебе вторгнуться в своё одиночество. Самым верным решением будет сохранять нейтралитет. Мы с тобой все равно из разных миров. Нам должно быть достаточно просто не привязываться друг к другу.