Книга Вне себя, страница 93 – Елена Букреева

— Мирослава Леонова, вы обвиняетесь в покушении на убийство. Выходите из машины с поднятыми руками.

Хлопают двери. Из полицейской машины выходят двое мужчин в форме, Дима и Боря. Боря сразу же подбегает ко мне, а Дима с абсолютно непроницаемым лицом подходит к двери, за стеклом которой Мира с абсолютно отрешенным видом сидела и даже не шевелилась.

Я совершенно не понимала, что происходит.

— Выходи, Мира. Это конец. Ты почти выиграла. Но ты совсем забыла, что я гребаный параноик. И весь мой дом напичкан камерами, на которых отчётливо видно, как ты подбрасываешь в мой ящик кусачки, а потом снимаешь это на телефон. Неужели ты и правда думала, что у тебя получится? Как ты могла пойти на это, черт тебя бери? Что было в твоей голове, когда ты решила совершить такое с Владом?

Боря держит меня за локоть, тихо спрашивая, в порядке ли я. Но я не в порядке. И он не в порядке. И Дима тоже. Никто. Абсолютно никто.

Кроме, кажется, Миры.

Запрокинув голову, она, прикрывает глаза, а затем вдруг улыбается и открывает дверь. Когда она выходит из машины, её улыбка становится ещё шире. Полицейские тотчас же оказываются возле неё и разворачивают её, чтобы надеть наручники. Звук защелкивающегося замка, кажется, ещё долго будет преследовать меня в ночных кошмарах. Но я по-прежнему совершенно ничего не понимаю. Полицейские берут улыбающуюся Миру под руки и ведут к участку, но она вдруг оборачивается и, выглядя при этом абсолютно счастливой, бросает Диме:

— А с чего ты взял, что я сделала это для Влада? Эти тормоза были перерезаны для тебя, милый, это все с самого начала было для тебя.

Мы с Борей выдыхаем в унисон. Дима прикладывает ладонь к груди. Это была она. Всё это время это была она. У меня кончается кислород в лёгких. Неверие смешивается с осознанием в белом полотне моих мыслей, образуя по-настоящему жуткий рисунок. Когда папа умер, и мама потащила меня к психологу, женщина в странных очках показывала мне всякие нелепые кляксы на бумаге, очень уж настойчиво интересуясь, что я в них вижу. Но я не видела ничего. Это было совершенно непонятное пугающее нечто.

Вот и сейчас. Абсолютная клякса в моем сознании становилась все страшнее, и я вся сжалась, зажмурилась, чтобы выгнать это из своего сознания.

Но правда была вот в чем — я провела весь сегодняшний день с человеком, который едва не убил Влада, и я была готова пойти с ней в полицию, чтобы подставить того, кто это не делал.

Ноги у меня подкашиваются. Рот наполняется слюной, в глазах темнеет. Но тут кто-то подходит к нам сзади и касается плеча Бори, и я заставляю себя удержаться на границе между этим миром и другим, более спокойным и ровным.

— Мне только что позвонили из больницы, — хмурый мужчина в чёрной кожаной куртке, почему-то очень похожий на следователя, засовывает руки в карманы. — Влад пришёл в себя.

Но я спотыкаюсь. В самый важный, в самый ответственный момент мой вестибюлярный аппарат меня подводит, и я падаю, проваливаюсь в небытие, так и не услышав последние слова, так и не узнав, что Влад очнулся.

Ринг совершенно пуст. И за рингом тоже нет ни души. Ни толпы зрителей, ни репортёров, ни тренеров, ни боксеров.

Я не перестаю оглядываться по сторонам наивно надеясь, что рано или поздно кто-то появится, ведь стоять одной здесь, почти в полной темноте, мне совсем не хочется.