Онлайн книга «Царь Скорбь»
|
У дальней стены комнаты, фиксируя все происходящее, жужжала шестнадцатимиллиметровая кинокамера на деревянной треноге, а складные металлические стулья, отскакивая от стены, с громким лязгом – клац! клац! клац! – падали на пол. Один из стульев то складывал, то раздвигал, то складывал, то раздвигал ножки, дергался, как паралитик, в экстазе, всем вокруг на потеху отплясывающий джигу. На полке почти в точности за спиной Колина негромко шуршал лавсановой лентой катушечный магнитофон, и Колину сделалось ясно, что он не просто проснулся в фильме о дедовом эксперименте, а присутствовал там с самого начала и был одним из коллег Луэллина, сидевших с ним за столом, но не попавших в фокус. Взглянув налево, Колин увидел широкоплечую даму средних лет с прической под Мэри Тайлер Мур[309], поднимающуюся на ноги, а мгновением позже обнаружил, что тоже встает. Встает поневоле. Стол оторвался от пола, устремился вверх, и всем сидевшим пришлось подняться, чтобы не отрывать от него ладоней. Щеки крупной женщины слева вспыхнули ярким румянцем. — Хайлигешайзе![310] – шепнула она себе под нос по-немецки. Конечно, шептать она могла что угодно, однако ни к чему святому происходящее не имело ни малейшего отношения. Спустя еще миг стол с грохотом опустился на пол. Еще одна женщина взвизгнула. Сердце Колина заскакало в груди, как олень. Всю свою жизнь он мечтал оказаться здесь, рядом с дедом, когда его группа привела в этот мир Элвуда Хондо, и вот мечты сбылись, однако радости не принесли никакой. Сердцу не полагается проделывать такие штуки, скакать в груди, как скачет его сердце, и… Луэллин истерически захохотал. — Что тебя так насмешило? – спросил его Колин. — Да вот, понимаешь ли, – отвечал Луэллин, – вспомнилось вдруг, что никого из сидящих за этим столом уже нет в живых. Выходит, это не мы призываем к себе Элвуда – это он призвал нас к себе. И Колин, снова взглянув на деда, обнаружил, что дедовы глаза прикрыты пятнами из множества беспорядочных черных штрихов, каракулями, каким-то непостижимым образом выцарапанными прямо в воздухе, в пустоте! Тут он почувствовал зарождающийся в груди крик. Кричать от ужаса ему не доводилось никогда в жизни, но этот жуткий вопль рос, набирал силу, толчками, до боли распирая легкие. Громкий щелчок за спиной! Обернувшись назад, Колин обнаружил, что одна из большущих, громоздких кнопок катушечного магнитофона утонула в гнезде, будто нажатая незримой рукой. Щелчок другой кнопки, и катушки завизжали, перематывая ленту назад. Щелчок третьей кнопки, и из динамика магнитофона басовито, тягуче грянул хор искаженных чересчур низкой скоростью голосов: — BA-A-A-A-A-A-AD MISTAKES! Наверное, в точности так же ужасно, глухо звучит музыка в ушах утопающего… Пение оборвалось, пленка остановилась, отмоталась обратно, и магнитофон вновь затянул: — BA-A-A-A-A-A-AD MISTAKES! Колин обвел диким взглядом собравшихся за столом. Все остальные таращились на него… вернее, таращились бы, не будь глаза каждого перечеркнуты множеством тех же жутких черных штрихов. Дюжина человек, ослепленных смертью… — I’VE DONE MY SENTENCE! – завизжали голоса с магнитофонной пленки. «Не сердце ли у меня прихватило?» – встревожился Колин. Казалось, его пронзили насквозь. Казалось, кто-то, зайдя сзади, вгоняет широкий палаш меж лопаток, сквозь самую середину груди. Склонившись к столу, Колин закрыл глаза, чтоб все вокруг исчезло, сгинуло хоть на минутку, а подняв голову, обнаружил, что стоит за столом для сеанса совершенно один. |