Книга Царь Скорбь, страница 158 – Джо Хилл

Робин, закатив глаза, кашлянул в ладонь.

— Я мнения на сей счет предложить не могу.

Появившаяся рядом стюардесса окликнула ушедшего в себя гота. Привлечь внимание паренька в черной кенгурушке ей удалось не сразу: выдернуть из ушей затычки наушников гот соизволил только после третьей попытки.

— Простите, Чарли Шоу – это вы? – осведомилась стюардесса. – Мистер Шоу, к сожалению, у нас вышла путаница: количество проданных билетов превысило количество мест в экономклассе, и мы вынуждены просить вас пересесть.

Парнишка встревоженно замер, и стюардесса поспешила продолжить:

— Нескольким пассажирам, в том числе вам, выделены места в бизнес-классе. Добро пожаловать в Мир Избранных!

Вмиг успокоившийся, гот отлип от кресла и упруго вскочил на ноги. Элли и Робин привстали, пропуская его в проход.

— Хорошо, что меня не тронули, – сказал Робин, усаживаясь на место. – Путешествия в экономе укрепляют нравственный стержень. Будто встаешь утром с постели и первым делом идешь на пятикилометровую пробежку. Тоже дискомфорт, укрепляющий характер.

— А я бег терпеть не могу, – призналась Элли. – Замедляешь шаг – насекомые донимать начинают, не замедляешь – бежишь, а это еще неприятнее.

— И намного, намного. Но здесь-то нам хорошо. Не нужны нам ни серебряные блюда, ни охлажденные крабы, ни роскошные кресла, раскладывающиеся в кровати. Обоим нам повезло с соседством, а что может быть лучше?

— Неужели вы вправду не предпочли бы охлажденных крабов?

— Полет начинается так замечательно. Давайте сделаем вид, будто вы об этом не спрашивали, – ответил Робин.

Одна из стюардесс подкатила к их креслам тележку и предложила им шампанского в высоких узких пластиковых бокалах. Элли взяла один, пригляделась к крохотному кружку золотистого пузырчатого вина. Пить его не хотелось ужасно, однако Элли понимала: без этого никак. Ну и унылое же занятие – напиваться без Вана или Донны! Правда, она уже напилась, но теперь еще нужно постараться не протрезветь… Мысли о предстоящих усилиях нагоняли ужасную тоску, однако ничего не поделаешь. Придется пить, пусть даже через силу, топить тревогу в вине, а то ведь трясти начнет…

Какое-то время, мчась к аэропорту, она сомневалась, что вообще успеет на этот рейс, боялась не доехать до Джей-Эф-Кей вовремя. Не прекращала двигаться с тех самых пор, как Царь Скорбь ухватил ее, сунувшую руку в сушилку, за запястье, мчалась со скоростью восемьдесят миль в час, еще не добравшись до машины. Вся эта скорость, вся эта спешка берегла ее голову от тревожных раздумий – казалось, встречный ветер уносит любые сомнения прочь. Здесь, на борту самолета, гонки кончились, наступило затишье, и Элли накрыло липкой, слегка туманной пеленой страха. Теперь оставалось только сидеть да думать, а думалось ей, что она упустила из виду нечто очевидное и притом крайне важное, а приятного в подобных раздумьях мало. Как будто гадаешь, не оставила ли, уезжая из дома, включенной плиту, только еще хуже.

Настолько худо Элли не чувствовала себя с тех пор, как позволила себе лишнего во время рождественской вечеринки. Напилась она в тот вечер – жуть. Элли выпила столько, что назавтра не помнила почти ничего. Настолько худо Элли не чувствовала себя давно.

Хуже всего во всем этом было то, что она обожала Вана, любившего ее без оговорок, пекшего для нее, мучающейся с похмелья, вафли и подбиравшего с пола, уносившего в стирку разбросанную ею одежду, болтавшего с ее отцом о спорте и сплетничавшего с матерью о знаменитостях, время от времени глядевшего на нее, будто малыш, впервые увидевший океан – с изумлением, неотделимым от искренней, безграничной радости. Так ею после смерти Тео не дорожил никто. Такой любви Элли со дня похорон Тео не ожидала ни от кого на свете. Пожалуй, самое меньшее, что она могла сделать для Донована – для человека, по-видимому, любившего ее, как никто не любил и не полюбит, – это не позволять коллегам лишнего на лестнице в разгаре офисных праздников. Тем более что сама ненавидела эти заморочки, ненавидела и давно хотела вырвать их с корнем. Правду сказать, она точно знала, что на самом-то деле все это – просто разновидность аутоагрессии, бунт против Иисуса, забравшего ее брата в расцвете лет. Так Элли объяснили в санатории, куда ее отправили. Молоденький пастор по имени Чак помог ей разобраться в причинах этого самообмана и, мало того, доказал, что Элли вполне способна получать удовольствие от секса, оттрахав ее с полдюжины раз, прежде чем лето подошло к концу. В эту минуту ей не хватало Вана, с его хладнокровием заядлого травокура, куда сильнее, чем еще одного бокала шампанского (первый Элли, задумавшись, выпила залпом), и потому, увидев его, шагнувшего в салон из-за занавески посреди фюзеляжа, она вначале подумала, что это ей только чудится. Казалось, Элли, вспомнив о нем, призвала его к себе, сотворила волшебство не менее умопомрачительное, чем призыв дракона из Долгой Тьмы.