Книга Царь Скорбь, страница 122 – Джо Хилл

— Глотаем, глотаем, – велела Гвен, вручив старику еще один бумажный наперсток с таблетками.

— В точности то же самое мне говорили ребята вечером первой же пятницы в подпалубных отсеках эсминца, – пробормотал Луэллин. – Бог ты мой, какие времена были! Как замечательно старослужащие там, в Северной Атлантике, молодых жучили!

Проглотив еще три таблетки, он страдальчески сморщился.

— Вкуснотища… а вчера вечером я, кажется, о войне что-то говорил? Разболтался, да, Гвен?

Оттенок лукавства в его голосе заинтересовал Гвен всерьез.

— О которой войне?

— Да, вот именно, – вздохнул старик. – Я ведь ко многим из них приложил руку… включая и ту, что идет сейчас. Составив психологический портрет Саддама. Потрясающе неинтересный тип. Менталитет заурядного гангстера. Мы с Рамми сочли его прекрасной дубинкой, орудием вышибания мозгов из некоторых наших врагов на Ближнем Востоке…

Под Рамми имелся в виду Дональд Рамсфелд^[90].

Гвен зачерпнула ложкой немного золотистой овсянки и начала кормить старика – заботливо, ловя все, что не успевали поймать его губы, и отправляя обратно в рот.

— Благодарю, любовь моя, – сказал он, – однако я же говорил с тобой, разве нет? Об одной из своих войн? Что же я рассказал?

— Всего-навсего кучу небылиц, – ответила Гвен. – О больших людях, которых вам хотелось отшпокать, и о больших людях, которым хотелось отшпокать вас. Кто ж знал, что у вас, мерзкого старого извращенца, такое буйное воображение? Постыдились бы! Лично я, невинная, неискушенная девушка христианской веры, всякий раз, выходя отсюда, чувствую себя оскверненной.

— То есть о Вьетнаме – ни слова? – уточнил старик. – Ни слова о моем справочнике или об исследованиях в Сайгоне?

Нотки пытливого, неспешного любопытства в его тоне внушали тревогу.

— Нет, – подтвердила Гвен.

Старик вновь вздохнул, и Гвен сунула ему в рот еще ложку овсянки.

— Да, ты права, – внезапно сказал он. – Действительно, все это – чистой воды небылицы. Не верь, дорогая, не верь. Когда я не в себе, не верь ни единому моему слову. Насколько бы правдоподобной ни казалась моя болтовня, будь уверена: все это – не более чем ужасающие фантазии, порожденные грязным, бесстыдным воображением. Впрочем, тебя это вовсе не удивит. Мою Кунсткамеру ты видела, и не раз. Посему забудь все, что я ни наговорю, и ни в коем случае не пересказывай кому-либо. Не хочу упасть в глазах тех, кто услышит, как я бредил, как чудил под конец…

Однако сказано это было легко, едва ли не ликующе.

Выскребши донце миски, Гвен вновь поднесла ложку к губам Луэллина, и тот послушно доел овсянку.

— Чудесно, – сказал он. – Благодарю.

Увы, овсянка не продержалась в его желудке и двадцати минут. Внезапно перевернувшись на бок, скорчившись, будто получил пулю в живот, Луэллин изверг съеденное прямо Гвен на колени.

— О боже, – с трудом сдерживая слезы, забормотал он. – О нет… ох, Гвен, прости меня бога ради…

— Ничего страшного, – заверила его Гвен, поднимаясь на ноги и принимаясь чистить лежавший у нее на коленях лоскут ткани вроде одной из тряпок, в которые срыгивал Джетт.

— …я не нарочно, – закончил Луэллин.

— Конечно же, не нарочно. Вы ведь задремали. Задремали и не сумели сдержаться. Сейчас сменю простыни, и…

Луэллина стошнило снова.

— Давайте уж все наружу, – посоветовала Гвен, видя, как подсыхает блевота на джинсах. – Все наружу – глядишь, вам и лучше станет.