Книга Царь Скорбь, страница 121 – Джо Хилл

— Вот она, вся история нашей жизни, – подытожил Артур.

Как призывали в мир Царя Скорби, каждый запомнил по-своему. Колин с Артуром считали, что дело решила каска, наполненная водой, которую они передавали по кругу, вглядываясь в воду: не покажется ли в глубине хоть какой-нибудь след, намек на драконов? Однако Гвен никакой каски не видела. Ей помнилось разбитое зеркальце с перламутровой ручкой и Y-образной трещиной в стекле, так что отражения в нем выглядели будто триптих. Принадлежало оно Марии Романовой незадолго до ее убийства. Колин рассказывал, что палач попросил ее успокоиться, расчесать волосы – все, дескать, будет прекрасно, отчего Мария и смотрелась в зеркальце, когда он поднимал револьвер, чтоб выстрелить ей в затылок. Конечно, правдивости этой истории не мог доказать никто, но Гвен явственно видела, как нравится Колину считать ее правдой. Колин говорил, что этим зеркальцем можно пользоваться как гадальным, а Ван заметил:

— Я бы, с твоей-то рожей, уж точно всякий раз, глядя в зеркало, гадал: как жить дальше? Гадал бы… и плакал.

А Колин, снисходительно улыбнувшись, пояснил:

— Я о катоптромантии.

А Ван ему:

— Ката… чего? Мне, знаешь ли, провокации каталепсии не нужны, и так на лекциях, будь они прокляты, вечно носом клюю!

— Катоптромантия – это искусство, используя отражающую поверхность, как окно, заглядывать в иные миры. По-моему, зеркальце убитой русской царевны для этого подходит вполне, – объявил Колин и протянул зеркальце Артуру, ручкой вперед.

Передавая друг другу зеркальце, все они принялись звать Царя Скорби. Гвен соблазняла его кучей вкусностей. Элли делала вид, будто работает в радиорубке аэропорта:

— Пассажир Царь Скорбь! Пассажир Царь Скорбь! Ваш борт «Американ Эрлайнс», летящий в Подомаквасси, штат Мэн, далее везде, готов к взлету! Будьте добры, тащите свой чешуйчатый зад на посадку!

— Входи, – сказал Артур. – Входи, дверь открыта.

Дверь в коридор за их спинами распахнулась настежь, будто под натиском внезапного шквала. Ветер разметал бумаги на столе в дальнем углу комнаты, зашелестел страницами открытой книги, но прежде чем хоть кто-нибудь успел опомниться, дверь с грохотом захлопнулась. Донна, пронзительно взвизгнув, отдернула руки от стола.

— К херам это все!

— Входи же, – подал голос Колин. – Входи же, мы ждем.

Дверь вновь распахнулась и грохнула так, что часть остекленных ящичков в рамках на стене перекосило на сторону. В этих ящичках хранилась собранная Луэллином Реном коллекция мертвых, поблескивающих, точно броши, бабочек – около сотни трупиков, аккуратно пронзенных серебряными булавками, с любовью мумифицированных при помощи отборных ядов.

— Вируса ни один из этих ядов не уморит, Гвен, – объяснил ей Луэллин, – но если дать им время, они вполне могут уморить меня самого. Все это – гонки, рысистые бега, устроенные, чтоб поглядеть, от чего я умру раньше: от инфекции или же от лекарств.

Гвен в темноте спальни подавала ему бумажные стаканчики с таблетками, по одному зараз. От последних отсветов заходящего солнца обоих заслоняли плотные шторы: солнечного света Луэллин уже не переносил. Под воздействием цитомегаловируса его глаза приобрели оттенок грязной воды, веки покраснели, воспалились, дружелюбное милое лицо превратилось в маску смерти, кончик носа украсила огромная злокачественная опухоль цвета винного пятна.