Книга Проклятие куклы в пионерском галстуке, страница 130 – Елена Булганова, Ольга Кудрявцева

— Я хочу знать, почему они хотели похитить Сережу Петрика, – сказала Рита. – И почему в этот раз были задействованы аж три куклы. Боря так говорил: нужно понять, чем эта смена отличается от двух прежних.

— А тем отличается, что эта смена планировалась как прощальная гастроль, – с готовностью ответил отец. – Будучи за рубежом, Пихтюки получили приглашение работать в каком-то удивительном тамошнем цирке, недавно созданном. В нашей стране сейчас многое меняется, выехать на работу в капстрану сложно, но можно. А тут еще подфартило, они смогли попасть в один лагерь как брат и сестра. Заранее решили устроить нечто такое, что войдет в легенды, что будут вспоминать (и дрожать от страха) многие и многие поколения пионеров. И сколько будут существовать пионерские лагеря, столько и страшилка про проклятие куклы-пионерки не будет забыта. Еще и жертву себе наметили особо перспективную, ведь этот ваш Петрик неспроста так хорошо рисует. Отец у него тоже художник, вполне успешный, иллюстратор детских книг. И дед известен во всем мире, хоть и слава у него малость с душком.

— А я все мучилась, откуда знаю эту фамилию!

— Ну вот. А Пихтюкам в этот раз даже раскручивать ребят на рассказы о себе не пришлось – культурно оба были неплохо подкованы. И жертву наметили сразу, как только услышали фамилию. Дед – личность одиозная, женат на англичанке, живет в Америке, его работы выставляются во всем мире. Сына поддерживает, единственного внука обожает. Так что Пихтюки задумали нечто особенное, чтобы даже выкуп здесь не получать, а пусть бы денежки ждали их за границей. В этом я, увы, не разбираюсь, но попрошу себе консультанта из экономического отдела… Вылезай, приехали.

Рита вздрогнула и подняла глаза. Перед ней высились больничные корпуса. А она-то думала, что Боря в Ленинграде, что они только минуют родной город и поедут дальше…

— Почему он здесь?

— А что такого? Тут врачи отличные, а хирург, которого ждали, – из Ленинграда. Да и не довезли бы туда Бориса во вчерашнем состоянии, – буркнул отец, отводя глаза.

Рита строго приказала себе собраться и быть сильной.

Они зашли в приемный покой, отец проконсультировался с девушкой в окошке и повел Риту по бесконечным переходам. В небольшом холле стояли сдвоенные в районе спинок дерматиновые диванчики. Отец усадил ее на один из них, снова куда-то ушел. Потом вернулся, стараясь выглядеть бодрым, и доложил:

— Операция затягивается, но все хорошо. Велено подождать немного. Как раз расскажу тебе до конца, раз уж начал… Или не до этого тебе сейчас? Хочешь помолчать? Подумать?

Молчать и думать – это последнее, что ей сейчас было нужно.

— Расскажи, пап, как их вычислили, этих Пихтюков.

Полковник Осипов сел рядом с дочерью, откинул голову на спинку и устало потер глаза.

— Ну, об этом тебе твой друг лучше меня доложит. Как только сможет, конечно.

— Папа!

— Ладно, в общих чертах. Борис несколько недель рыл носом землю, пытался найти хоть какие-нибудь зацепки. Но на работников лагеря «Колосок» словно кто-то заклятие немоты наложил, на контакт никто не шел. Да и трудно искать людей летом. Но одна бывшая вожатая все же согласилась ответить по телефону на Борины вопросы. Ничего она толком не знает, но вдруг в разговоре всплыло, что в ее отряде была девочка-акробатка, которая вместе с родителями участвовала в цирковых номерах. Борис вцепился в эту информацию как бульдог, был готов мчаться в Выборг, чтобы показать ей портрет Анжелы, но оказалось, что девушка сама будет проездом в Ленинграде.