Книга Старик, страница 46 – Алекс Лоренц

— Она не проявляла странностей, пока занималась у вас летом? – поинтересовался я, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах на скользкой тропинке.

— В общем и целом – нет, – уклончиво ответил он.

— Что значит это ваше «в общем и целом»?

— Она была немного замкнута. Но таких детей не так уж мало, и я не придал значения.

— Не лила слезы втихаря?

— Не замечал.

— Круги под глазами?

— Бывало, наверное. Но, опять же, я не счел это тревожным знаком.

— С отцом не доводилось беседовать?

— Нет. Когда мое занятие было последним, он просто приходил и забирал ее. Со мной даже не здоровался. Это, конечно, было неприятно. Как будто я мебель. Пустое место.

Дальше тропинка поднималась по склону к плотному массиву зарослей. Из-за моей одышки мы часто останавливались. Науменко предлагал помощь, но я отказывался и брел дальше сам.

Наконец мы оказались у серой стены из растущих едва ли не друг на друге кустарников и деревьев. За ними местность круто шла вверх, к краю оврага, где были разбросаны ржавые гаражные боксы и расселенные бараки.

— Похоже, здесь, – сказал я. Легкие свистели.

— И как мы туда полезем? – вопросил Науменко, тщетно пытаясь хоть что-нибудь разглядеть за непролазной дурниной.

— Откуда же мне знать, – отозвался я. – Предупреждал ведь: все подходы заросли.

— Где-то должна быть тропинка, – сказал он и стал расхаживать вдоль живой стены, высматривая брешь. – Смотрите: калитка!

Науменко обломал ветки, что закрывали подход к изъеденной ржавчиной калитке. Теперь за ней просматривалась дорожка, вымощенная кирпичами. Они вросли в землю, покрылись мхом и грязью, некоторые были выворочены оголенными основаниями корней.

Пахло гарью.

Историк налег на калитку, она чуть-чуть поддалась. Образовалась щель, в которую можно было протиснуться.

Мы прошли по кирпичной дорожке, раздвигая ветви. Вскоре я понял, откуда в воздухе сильный запах горелого. На месте дома Прокофия Порфирьевича Даля осталась лишь выжженная проплешина, из которой проглядывал периметр фундамента да местами поднимался дымок. На краю пепелища возвышался толстый кусок арматуры. На него была насажена голова той собачонки, что напугала меня во время первого визита сюда.

Мы остановились в растерянности.

— Ничего себе, – произнес Науменко.

— Вот тут и был дом, – сказал я. – А вон дверь в подземный коридор.

— Похоже, эти догадывались, что вы приведете сюда еще людей. Приняли меры, так сказать.

— Собаку-то за что… – обратился я скорее в пустоту, чем к Светозару.

— Думаю, хотели показать, что с ними опасно связываться… Смотрите-ка туда, – указал он на дверь в тоннель.

Ее частично загораживали ветви, но рисунок несложно было разглядеть даже на расстоянии.

Голова лося с пустыми глазницами – густой черной масляной краской. Свежая.

В зарослях поодаль зашевелилось. Кто-то судорожно выбирался из бурелома, стремительно удаляясь.

…Я стоял напротив хибары посреди танцующих сосен. Глядел в черноту лосиных глаз. Зверь не двигался. Не шевелился и я.

Через какое-то время голова скрылась. Глухой стук копыт, треск сухостоя. Лось возвращался в свое логово, словно говоря мне: «Твое время еще не пришло. Пока можешь здесь разнюхивать, но потом я все равно за тобой приду».

Справа от меня возник Другой.

– Свет горит. Значит, кто-то есть.