Книга Старик, страница 41 – Алекс Лоренц

— Анатолий Васильевич, вы подготовили материалы? – Птеродактиль.

Черта с два, мерзкая комсомольская сука. Меня голыми руками не возьмешь.

— Какие такие материалы? – Я поднял брови, изображая удивление.

— Записи о поведении и успеваемости учащегося, которого мы обсуждаем, – пояснил директор, уставившись на меня слезливыми похмельными глазами.

— Мне не нужны записи, – ответил я. – И я согласен с мнением предыдущего выступающего.

— С каким это? – не поняла другая завучиха, лицом похожая на лошадь.

— С мнением Светозара Радомировича Науменко.

В глазах – возмущение и осуждение. Это меня еще сильнее раззадорило.

— Претензий к Илье у меня нет. – Я первым из собравшихся назвал мальчишку по имени.

— Что у него с успеваемостью?

— Все в порядке. Есть четверки, есть тройки, но он старается.

— Вы уверены?

Я изобразил раздражение.

— Да, абсолютно уверен, уж поверьте на слово! То, что мне семьдесят семь лет, еще не означает, что я впал в маразм и не понимаю, что говорю!

— И с дисциплиной у него все в порядке?

— На моих уроках – да.

— Но почему тогда другие учителя…

— Послушайте, – уже откровенно разозлился я, – мне нет дела до других учителей. Если они недостаточно компетентны, чтобы найти общий язык с детьми, то вопросы должны возникать не ко мне, а к ним.

По рядам собравшихся прокатилась волна возмущения. Девятиклассник Илья прикрыл кулачком торжествующую улыбку. Пополз шепоток: «Да что он себе позволяет! Это неуважение!»

«Было бы за что вас уважать», – подумал я, но промолчал, напустив на себя вид, красноречиво говоривший о моем объективном превосходстве над ними всеми.

— Анатолий Васильевич, мне кажется… – начала было распекать меня Птеродактиль, но я на корню пресек ее поползновения:

— Когда кажется, креститься надо.

Я поднялся со своего места и сказал:

— Прошу меня извинить, но сегодня по расписанию уроков у меня нет. Имеются дела поважнее, чем участвовать в этом… – Я запнулся, театрально подбирая слово.

— В этом – в чем? – набычился директор.

Я передумал миндальничать.

— В позорном балагане! – гаркнул я, направляясь к двери.

У выхода я повернулся к семейству и тихо, но так, чтобы слышала учительская свора, сказал:

— Не сдавайтесь.

Под возмущенный ропот я покинул кабинет, прошел через секретарскую и оказался в пустом, холодном коридоре.

Перевел дух. От злости меня потряхивало.

— Сборище идиотов, – проворчал я в пустоту.

Шел четвертый урок. Перед тем как отправиться домой, я решил проверить, все ли в порядке в моем кабинете. В мои свободные дни уроков там ставят по минимуму.

Оказавшись у двери, я услышал, как кто-то суетливо копается не то в ящиках моего стола, не то в шкафу.

«Что за наглость!»

Я подкрался, прислушался.

Кто-то и вправду рылся торопкими потными ручонками в моих вещах.

Я рванул дверь на себя.

В пустом кабинете у моего стола на корточках сидел Светозар Радомирович Науменко – просматривал бумаги – распечатки с текстами и грамматическими упражнениями. Он не сразу повернул ко мне голову – настолько был погружен в грязное дельце.

— И снова здравствуйте, – сказал я.

Он что-то промямлил, поднялся на ноги, вытер ладони о брюки.

— И что мы тут делаем? – вопросил я, прикрывая за собой дверь. Я твердо вознамерился вывести его на чистую воду.

— Я просто… э-э-э-э… – Он вмиг покраснел и вспотел. Видать, изо всех сил старался состряпать правдоподобное объяснение. Разумеется, безуспешно.