Книга Старик, страница 108 – Алекс Лоренц

— Уже обращался, – соврал я. – Ничего из этого не вышло. Да и виновник торжества мертв.

— Кто мертв?! – вскинулся Илья.

— Науменко. Его убили.

После восьмого урока я дождался, пока школа опустеет, сунул под мышку коробку конфет, купленную утром в универмаге, и бодрым шагом направился в секретарскую. Деликатно постучал, раскланялся. Одарил секретаршу-страхолюдину Ленку парой комплиментов, подкрепил слащавое вранье скромным презентом и – voila! – заветный клочок бумажки с науменковским домашним адресом у меня в кармане.

Мы с Ильей не знали точно, что нам даст посещение места, где жил историк, но посчитали нелишним туда наведаться. Встретились мы в семь вечера, когда мокрый город накрыло колпаком вечернего мрака. Время выбрали не просто так: вечера осенних будней большинство горожан коротает дома. Вдруг удастся побеседовать с кем-нибудь из соседей и что-нибудь разузнать?

Впрочем, все оказалось совсем не так, как мы ожидали.

Дом на Макаронке, где прописался и, с его собственных слов, проживал Науменко, представлял собой двухэтажный бревенчатый барак сороковых годов постройки. Райончик зовется Макаронкой в честь макаронной фабрики, что работала тут когда-то. Было это в первые послевоенные годы, потом фабрику перенесли, а народное название Макаронка прилипло навсегда.

Здесь много старых, на ладан дышащих лачуг, брошенных гаражей, заросших огородов. Поблизости пролегла громадная гнилая трещина оврага Верхний Судок. Как бы часто ни менялись вывески магазинов, что приютились в первых этажах сталинок и хрущевок, перестроечный налет все равно не сходил. Пропитал собой окрестности, глубоко въелся.

Когда новый век разменял свой первый десяток, городские власти стали потихоньку сносить бревенчатые бараки. Уже тогда домишки выглядели антисанитарно. Старики да старухи мерли все быстрее, квартиры пустели, кургузые сарайчики ветшали, дворы зарастали лопухом да крапивой…

Один барак, затесавшийся между затянутым мхом заводским корпусом и серой хрущевской пятиэтажкой, как-то ухитрился выстоять в неравной борьбе с обезличивающим все и вся прогрессом.

Вот он, смотрит на нас черными окнами в грязных разводах. Один угол ушел на десяток вершков в мягкую приовражную землю. Единственная деревянная лавка, сколоченная из грубых некрашеных досок, пала в неравной битве с сыростью и гниением. Облезлый турник покосился в сторону от барака, словно намереваясь ускакать прочь.

На двери единственного подъезда висел ржавый амбарный замок.

— А вы говорили, соседи дома будут, – произнес Илья, чей взгляд встревоженным зайцем перебегал от одного темного окна к другому.

Из подворотни дунул колючий ветер – сорвал с клена несколько темно-желтых листьев, колыхнул покрытую бисером водяной пыли паутину.

Судя по запустелому виду барака, он был нежилым. Неужели Науменко, тридцатилетний молодой человек, жил ЗДЕСЬ, в этой богом забытой дыре?! Или у него фиктивная прописка?

Я приблизился к двери. Казалось, стена накренилась, пытаясь не то получше разглядеть чужака своими оконными глазницами, не то навалиться и раздавить.

Я подергал замок. Проушины крепко сидят. Голыми руками не оторвешь.

— Зря пришли, – сказал я. Меня глодала досада. Лучше бы сидел сейчас дома с детективной книжкой да чашкой чая в руках.