Книга Безмолвный перевал, страница 2 – Александр Тамоников

Так и Федотову что-то не давало покоя, отчего он скоро собрался и выскочил из-под брезента, бросив ребятам напоследок шутливое: «И не такие метели в хлебало летели!» С тем и сгинул.

Полковник КГБ Вячеслав Богданов знал эту предательскую, подлую хитрость песчаных и пылевых бурь… Как, впрочем, и снежных буранов. Одна шайка с общими повадками. Кружит, метет вихрь подле тебя, и все-то тебе кажется, что отошел ты недалеко, вот совсем рядышком ты. Затем в какой-то момент нежданно-негаданно осознаешь, что проделал не пять шагов, а тридцать, причем не в ту сторону, куда намылился. Опаньки! Открытие, от которого дрожь прошибает спину так, что стреляет в поясницу и позвоночник холодеет. Но первое, что ты делаешь в очевидно безвыходной ситуации, — молчишь. В трусливом молчании разворачиваешься якобы на 180 градусов, хотя черт его знает, куда на самом деле. Стыдно позвать людей, стыдно показаться слабаком. У Федотова тоже стыд одолел страх, подавил инстинкт самосохранения. Не хотел парень смалодушничать и после услышать в лицо: «Чего глотку дерешь, дубина? Сам, что ли, палатку найти не смог, хотя стоишь вплотную к ней?»

Когда же понял, что обратной дороги не отыскать, что впереди смерть, когда увидел, как тянется из сплошной пыльной стены мерзкая старушечья лапа — тогда заголосил. Кричал благим матом, давясь слезами и соплями, обливаясь потом. Но поздно. Слишком далеко он от людей, слишком слаб его голос, чтобы одолеть завывания «афганца».

Что не менее поражает — никто из товарищей не останавливает «самоубийц» этих (иного слова нет, хотя ясен день, они не намеренно идут на смерть, а в силу наивной безалаберности). Просто удивительно, как легко людей отпускают в непогоду навстречу опасности. Нет бы подскочили к Федотову трое сослуживцев да отвесили три оплеухи, да наорали бы в три глотки, мол, нечего вперед батьки в пекло соваться, и затолкали кулаками в палатку. Когда не надо, ведь все вон какие шустрые да бодрые: и матюкаются, и тумаки отвешивают. А тут — куда вся прыть подевалась, вдруг превратились в рафинированных интеллигентов, никто «самоубийце» худого слова вслед не сказал. Наружу идешь? Ну и топай, куда шел!

Это не безразличие и не скотство, вы не подумайте! Не судите ребят. Они готовы жизнь за товарища отдать. Но усталость подавляет самый крепкий дух и самое сильное тело. Усталость господствует здесь повсюду. Она подчиняет волю и затуманивает разум. Усталость от тяжелого ратного труда, от необходимости долгое время быть начеку, в состоянии боевой готовности, в ожидании угрозы.

За усталостью приходит беспечность. Не может измотанный войной человек двадцать четыре часа в сутки быть собранным и здравомыслящим. Люди тупеют, делаются безрассудными, творят глупости. Один по беспечности вышел в бурю, «всего-то на минутку». Другие по беспечности его не особо удерживали, дескать, «он меж двух палаток не заблудится». А там и оглянуться не успели, как после ухода Федотова протекло полчаса.

Как полчаса? Так, полчаса. И нет его? Нет, не пришел. Наверное, в соседней палатке сидит, язык чешет… Нет, в лагере отбой, не до пересудов.

Взволнованные, высыпали скопом наружу, остерегаясь отходить далеко, позвали, поорали, наглотались соленой пыли. Впотьмах нащупали в заборе дырищу, которую пробил ураган. Парни неохотно вернулись в палатку, с ужасом осознавая, что рядовой Федотов, сам того не ведая, ушел в пустыню и пропал. Даже если он еще жив (а скорее всего, жив и обречен на мучения ближайшие час-полтора), то не вернется. Кто в бурю заблудится, обратного пути не найдет. Исключений из этого жестокого правила пустыня не знает.