Книга Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда, страница 41 – Рина Белая

Место мне, наверное, на помойке. Рядом с тем, что не сработало, не пригодилось, не вышло.

Эта мысль была… не новой. И не острой. Скорее… усталой. И ровной. Как констатация факта, которую уже не хочется ни опровергать, ни доказывать. Просто — принять.

Он сидел в этой тишине, почти растворяясь в ней, пока вдруг не заметил: в глубине стеклянной чаши над кроватью медленно загорелся один светлячок.

Тихо, робко. Не ради освещения, а будто в знак.

Он вспыхнул — и не погас.

Вася поднял глаза.

За первым — медленно, словно раздумывая, — загорелся второй.

Потом — третий.

Потом — целая россыпь.

Они зажигались по одному, неслышно, осторожно, как первые звезды на чистом небе.

И вот уже вся чаша над кроватью наполнилась мягким, живым светом. Не ярким. А теплым. Почти домашним.

Вася смотрел на них, и в груди что-то чуть сдвинулось. Не надежда, нет. Надежда — слишком громкое слово.

Просто… ощущение, будто его все-таки кто-то поддержал.

Как будто в мире, где у него ничего нет: ни семьи, ни друзей, ни смысла… у него появилось чувство, будто он не совсем один. Будто все равно есть кто-то, кто не отвернулся.

Он посмотрел на светлячков, на их мягкое, неспешное свечение, и вдруг почувствовал к ним странную, почти детскую привязанность.

— Спасибо, ребята, — пробормотал он.

Тихо, почти шепотом.

Будто боялся спугнуть это хрупкое ощущение.

День 7.

Попал на бал. Все танцуют на листьях, кто-то вызвал торнадо прямо на паркете. Я стоял у стены и ел финики. Подошла принцесса. Сказала, что я «прекрасно молчу». Кажется, я ей понравился. Срочно нужно бежать, пока не женили.

Второй день начался с дежавю.

Воздух был свежим, легким, наполненным все тем же запахом утренних трав и чем-то неуловимо теплым, как будто кто-то прошел рядом с чашей отвара. Все казалось подозрительно знакомым — даже то, как его глаза открылись сами.

— Доброе утро, ученик Вася, — снова прозвучал спокойный, ровный голос наставника.

На террасе — тот же стол. Та же чаша с эльфийским паром. Тот же вечный закат, который явно отказался уходить, как гость, залипший на чужом диване.

Обменявшись парой фраз, они спустились по той же корневой лестнице и прошли по той же мягкой тропинке, заросшей мхом.

На краю поляны, утопающей в серебристом тумане, все так же стояла каменная чаша. Вода в ней была прозрачной и тихой, но от нее веяло холодом, словно из глубин самих гор.

— С головой? — буркнул Вася, сбрасывая одежду.

— С головой, — подтвердил Эл’навиэль с удовлетворением эльфа, оценившего готовность ученика страдать ради личностного роста.

Первые шаги — осторожные. Потом — решительный вдох, и он нырнул. Холод сомкнулся вокруг него, как время — плотный, стеклянный, пробуждающий.

— До самых косточек пробрало, — выдохнул он, выныривая и откидывая волосы со лба.

На поляне снова был завтрак. Те же лица, тот же мох, та же каша. Хотя в ней сегодня появилось что-то новое — синее и подозрительно хрустящее.

Эльфы вели беседы о равновесии. Вася кивал с умным видом и ел.

После завтрака Эл’навиэль, без суеты и с полным ощущением важности происходящего, отправился в книжную лавку. Там его ждали: старинный пергамент, чернильные замыслы и карта, которой недоставало последних и самых капризных линий.

А Вася…

Вася вдруг почувствовал, как у него зачесались руки.