Книга Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда, страница 34 – Рина Белая

Схватив полотенце, он с удовольствием отер лицо, грудь, плечи, растираясь с той яростью, с какой человек разгоняет призраков в четыре утра.

Он надел рубашку — тонкую, но теплую, с чуть шероховатой текстурой натуральной ткани, — и штаны. Все сидело удивительно удобно, словно шилось под него. Накидка легла на плечи почти торжественно — как легкий, но теплый плащ.

Он провел рукой по волосам, встряхнулся и, наконец, посмотрел на эльфа.

— Все. Готов к вашим эльфийским премудростям. Только… без фанатизма, ладно? Что у нас дальше по плану?

— Завтрак, — спокойно ответил Эл’навиэль.

— О! — Вася просиял. — Это я уважаю.

Закат по-прежнему висел над лесом, неподвижный и прекрасный, но теперь в воздухе словно разлился едва уловимый аромат — теплый, пряный, обволакивающий. И Вася вдруг понял, что голоден, как волк после поста.

Они вошли на поляну, где уже собрались эльфы — молчаливые, задумчивые, словно вплетенные в ткань заката. Каждый из них сидел перед низким, изящным столиком, вырезанным из дерева. Поверхность столиков была гладкой, с тонким узором годовых колец, как след времени, застывший в древесине.

На прозрачных фарфоровых блюдах лежали ломтики фруктов, лепестки цветов, тонко нарезанный сыр с каплей янтарного меда. Это выглядело не как еда, а как тщательно выстроенная композиция — симфония цвета и формы.

Чуть в стороне стояла чаша из дымчатого стекла с настоем, на поверхности которого покоились светлые лепестки.

Вася занял свое место. Его завтрак был оформлен с той же эльфийской изысканностью, но с очевидной поправкой на «неэльфийский» аппетит гостя.

В глубокой керамической миске — каша, украшенная лепестками съедобных цветов и посыпанная дроблеными орехами. Рядом — зеленый хлеб с прожилками душистых трав, чуть хрустящий по краям и теплый внутри, словно только что из печи. И кусочек мягкого сыра, светлого, почти сливочного цвета. Правее — чаша из дымчатого стекла. Настой в ней был янтарным, с теплым, медово-лесным ароматом, и легкой искрой на поверхности, как отражение солнца в роднике.

Вася поднял чашу, вдохнул аромат и сделал глоток. Вкус оказался неожиданным. Не травяной. Не фруктовый. А… сложный. Глубокий. Как будто напиток знал о тебе чуть больше, чем ты сам.

Высокий эльф с тонкими чертами медленно поднял свою чашу и долго всматривался в настой с лепестками.

— Эти крошечные странники света… — задумчиво произнес он, не отрывая взгляда. — Они плывут в бесконечном круге медленного танца, чтобы отдать напитку свой последний, светлый вздох.

Второй эльф, сидевший чуть поодаль, пригубил настой.

— Они касаются губ не словами, а лаской… тонкой, как прикосновение ветра. Ее не поймать, но она остается — памятью, почти телесной.

Третий эльф провел пальцем по краю чаши, словно настраивая невидимую струну.

— Это прощание без слов… Они не просят запомнить, не стремятся остаться — просто исчезают. Тихо, достойно, оставляя после себя лишь свет и тепло…

На мгновение все замолчали. Легкий ветер прошелестел листвой, будто и он решил внести свою долю в созерцание.

Только Вася, сидевший чуть в стороне на мягком покрывале мха, продолжал свою собственную утреннюю симфонию — с хлебом, сыром и миской чего-то похожего на эльфийскую овсянку, только с орешками и ароматом душицы. Он жевал неспешно, но с ясным намерением доесть все до последней ложки. Изредка кивал, создавая вид, что вникает в философию лепестков, но на деле старательно выуживал со дна миски особенно вкусные кусочки.