Книга Падшая, страница 104 – Инна Дворцова

Я протянула им хлеб.

— Примите этот хлеб как знак того, что в вашем доме всегда будет сытно. Эту соль, чтобы жизнь не была пресной. И благословение хозяйки Дерева Первого Сада — единственное, что здесь имеет настоящую цену.

Варя и Степан, взяв каравай за края, откусили по куску. Поцеловались, неловко и робко, как подростки, и по толпе прокатился одобрительный гул.

— А теперь по обычаю! — крикнула Матрона, выступая вперёд. — Пусть жених перенесёт невесту через порог нового дома!

Степан легко подхватил Варю на руки, будто она весила не больше пёрышка. Варя вскрикнула, вцепилась ему в шею, а потом рассмеялась. И этот смех, чистый, звонкий разнёсся над поместьем, как самая лучшая музыка.

Он понёс её к тому самому домику на краю усадьбы, который строил столько недель. Оказалось, он успел его закончить. Стены были крепкие из свежих брёвен, крыша покрыта дранкой, а над дверью Степан вырезал двух петухов, повёрнутых друг к другу, как на старинных вышивках. Рядом с крыльцом Лукерья посадила куст шиповника, который уже выпустил первые бутоны.

Степан перешагнул порог, и дверь за ними закрылась.

Потом был долгий, шумный, весёлый пир. Деревенские пели песни, которых я никогда не слышала, длинные, заунывные, с неожиданными взрывами хохота. Мужики соревновались в борьбе на поясах. Мальчишки Егора бегали между столами, таская пироги. Кто-то достал гармонь, и началась пляска, от которой дрожала земля.

Тихон появился на крыше кухни. Его видела только я. Он сидел, свесив ножки, и улыбался. Рядом с ним, так близко, что их плечи почти соприкасались, сидела Лукерья. Она не была в своём обычном обличье полнотелой румяной женщины. Сейчас она выглядела иначе: моложе, стройнее, с длинными волосами, которые переливались в свете фонарей, как тёмная медь. И на её пальце я заметила тот самый серо-голубой камушек, который Тихон подбрасывал ей под дверь. Только теперь он был вправлен в тонкое колечко из кованого железа.

Я подмигнула им. Тихон покраснел и отвернулся, а Лукерья рассмеялась.

Когда стемнело, гости разошлись по домам, а молодожёны давно скрылись в своём домике, я осталась одна во дворе. Сидела на той самой лавке, которую Степан починил для Вари, и смотрела на звёзды. Они здесь, в Приграничье, горели ярче и ближе, словно мир был меньше, теснее, роднее.

Дом за спиной тихо дышал, в кухне ещё тлели угли. Серебряное дерево у родника мерцало, и его свет ложился на двор нежными, размытыми бликами. Из башни доносилась тихая трель: Пеструха, сойка Филина, пела колыбельную.

Всё было мирно. Всё было так, как я мечтала. Люди вокруг меня обрели свою любовь. Тихон и Лукерья. Варя и Степан. Даже угрюмый Филин, кажется, нашёл покой в своей башне, среди птиц.

А я сидела одна.

Мне было радостно за них. Но под этой радостью, как камень на дне ручья, лежало другое чувство. Тяжёлое, глухое, которое я не позволяла себе называть по имени.

Одиночество.

Я обхватила колени руками. Вечерний воздух пах жасмином и дымом погасших костров. В такие минуты я особенно остро чувствовала пустоту рядом. Не ту, что заполняется работой, книгами или магией. Другую. Ту, что заполняется только присутствием одного-единственного человека.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо Михаила. Его серые глаза, его руки поверх моих, когда он учил меня щиту. Его хриплый шёпот: «Просто выпустите». Его тёплое дыхание на моей шее.