Книга Падшая, страница 107 – Инна Дворцова

— Может быть, он позволил ей себя найти, — закончила я. — И то, что пришло к нашим границам, уже не совсем инквизитор.

Михаил повернулся ко мне. В его глазах я прочитала то, что он не решался сказать вслух: да. Именно этого он и боялся.

— Я приехал предупредить. И… — он запнулся, — остаться. На время, если позволите. Мне нужно обследовать ваши границы, усилить защиту. И вам нужно довести тренировки до конца. Если придётся драться, а, мне кажется, придётся, вы должны быть готовы.

— Я позволяю, — сказала я и добавила тише, чем собиралась: — Я рада, что вы живы, Михаил Дмитриевич.

Он посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом кивнул.

— Я тоже рад, что вы живы, Елизавета Андреевна. Вы даже не представляете как.

Мы начали тренировку после полудня. Михаил переоделся в чистое. Варя нашла для него рубаху из Степановых запасов, широкую в плечах, но короткую в рукавах. Он закатал их до локтей, обнажив жилистые предплечья, покрытые старыми шрамами и свежими ожогами. Я старалась не смотреть, но получалось плохо.

Мы вышли на поляну за домом, ту самую, где он учил меня щиту в первый раз. Серебряное дерево мерцало слева, родник журчал, и воздух был напоён той особенной, живой силой, которую излучала моя земля.

— Покажите, чему научились, — приказал он, скрестив руки на груди.

Я показала. Щит, который две недели назад был жалким мыльным пузырём, теперь вставал плотной, зеленовато-серебристой стеной. Я могла держать его минут пятнадцать, не теряя концентрации. Могла расширять и сужать. Могла вплетать в него земляную магию, и тогда щит становился непроходимым для нечисти, обжигая тварей Пустоши живой силой как кислотой.

Михаил кивал, поправлял, показывал новые техники. Его руки ложились поверх моих привычным жестом учителя, но сегодня в этом касании был электрический разряд. Его стихийная магия горячая, грозовая, встречалась с моей земляной, прохладной, пахнущей мокрой листвой, и на стыке рождалось нечто третье. Нечто мощное и правильное, как два притока, сливающихся в полноводную реку.

Он тоже это чувствовал. Я видела, как расширились его зрачки, когда наши силы соприкоснулись. Как дрогнули пальцы на моих запястьях. Как он резко отступил на шаг, словно обжёгшись.

— Хорошо, — сказал он, и голос его был чуть глуше обычного. — Очень хорошо. Теперь попробуем вместе.

Мы встали рядом, плечо к плечу. Он выбросил огненный, рыжий щит, потрескивающий искрами. Я свой, зелёный, живой. Два полукруга сомкнулись.

Вспышка.

Мягкая, глубокая, золотисто-зелёная, как солнечный свет, вспышка, пронизывающая лесной полог. Щит стал цельным. Я чувствовала его силу, нашу общую силу, и она была огромной.

— Боже, — выдохнул Михаил. — Что это?

Я знала, что из маминого письма: «Жизнь и Стихия. Земля и Небо. Только вместе. Только двое», но вслух сказала только:

— Резонанс. Наши силы усиливают друг друга.

Он повернулся ко мне. Мы стояли так близко, что я видела каждую крапинку в его серых глазах. Оказывается, они были не просто серыми, а с тёмно-синим ободком вокруг радужки, как грозовое небо на горизонте.

— Такого не бывает, — сказал он тихо. — За двадцать лет практики я ни разу не встречал такого резонанса. Это… невозможно.

— В Приграничье возможно всё, — ответила я и улыбнулась.